ПОЯВИЛАСЬ ВАКАНСИЯ»,

«Тебе надо нанять адвоката», – сказал Милкен, понизив голос. Дал еще не получил повестки, но, принимая во внимание значимость его персоны в сфере высокодоходных ценных бумаг и прямые деловые контакты с Боски, это, вероятно, было лишь вопросом времени. Милкен настоятельно Порекомендовал Далу нанять Эдварда Беннетта Уильямса, знаменитого вашингтонского адвоката по уголовным делам. О гонорарах Уильямса Дал мог не беспокоиться – их, как и в случае с Милкеном, брала на себя Drexel. В пояснение Милкен сказал, что он уже сам нанял Уильямса, и заверил Дала, что за себя тот может не волноваться. «Им нужен только я», – добавил он.
Была почти полночь, когда Дунай завершил процедуру ареста и отвел Ливайна в исправительный центр «Метрополитен» – федеральную тюрьму, примыкающую к зданию федерального суда на Фоли-сквер.
Он подчеркнул, что сотрудничество будет болезненным. Боски, по всей вероятности, ожидали публичное унижение и огромный штраф. Питт не хотел рисовать клиенту его будущее в розовых тонах. С другой стороны, сказал он Боски, обвинители точно не пойдут на уступки, если тот решит отстаивать свою невиновность. Процесс по его делу станет одним из крупнейших в истории страны, и власти ради его осуждения не поскупятся на затраты. Судебное разбирательство будет публичным, и этот опыт, может статься, нанесет ему и его близким колоссальный эмоциональный урон.
В своих показаниях Боски не ограничился рамками «предложения». Он сообщил не только о своих визитах в Gulf+Western на пару с Айканом, подразумевавших возможное представление ложных данных по форме 13-D, но и о манипуляции ценой акций Gulf+Western при участии Малхирна. Он рассказал и о других «услугах», оказанных ему Малхирном. Сообщил он и о таких не упомянутых в «предложении» аферах, как, например, его участие в скандальной истории с британской компанией Guinness. (Сообщенные Баски сведения о его роли в операциях Guinness, переданные КЦББ властям Великобритании, потрясли лондонский финансовый мир. Баски признался, что он помогал гигантской пивоваренной компании Guinness PLC манипулировать ценами акций во время сделанного ею в 1986 году предложения о приобретении Distillers PLC. Эрнест Сондерс, бывший председатель совета директоров Guinness, был осужден на пять лет тюрьмы за то, что судья охарактеризовал как «мошенничество огромного масштаба». Среди выданных Баски соучастников был его друг и инвестор Джеральд Ронсон, приговоренный к одному году тюрьмы.) Он также сказал, что подозревает, что Боб Фримен из Goldman, Sachs вовлечен в инсайдерскую торговлю.
Адвокаты Милкена сказали Кёрнину и Флемингу, что при уголовных расследованиях «принято» запрещать компании опрашивать сотрудника, который, возможно, находится под следствием. Вместе с тем они заверили адвокатов Drexel, что Drexel не о чем беспокоиться. Те со своей стороны пересказали услышанное Джозефу. Последний, сам того не осознавая, переживал решающий момент как руководитель фирмы. Настаивая на том, что служащего, оказавшегося в такой ситуации, как Милкен, «принято» изолировать, его адвокаты лукавили. Напротив, многие компании настаивают на немедленном и доскональном опросе сотрудника, подозреваемого в противоправном поведении. Если при этом он (она) отказывается отвечать на вопросы или отвечает на них неудовлетворительно, его (ее) могут уволить. Отказываясь разрешить Милкену беседовать с Джозефом или адвокатами Drexel, адвокаты Милкена сознательно шли на риск. Но они понимали, насколько их клиент важен для фирмы. Джозеф верил заявлениям Милкена о своей невиновности, и ему, помимо того, приходилось считаться с мнением других управленцев Drexel, еще более убежденных сторонников Милкена. Временное отстранение или увольнение последнего могли привести к своего рода междоусобной войне внутри фирмы.
В разговоре они также коснулись выплаты 5,3 млн. долларов, наспех замаскированной под вознаграждение за консультации, – единственной, как они полагали, «ахиллесовой пяты» их махинаций. Они сошлись на том, что им придется каким-то образом придать их дутому объяснению надлежащую достоверность. Drexel могла подготовить дополнительную документацию, отражающую якобы проведенные исследования по Santa Barbara, Scott&Fetzer и другим компаниям, сделки с которыми так и не состоялись. Что же до отчетных ведомостей, которые вели для согласования позиций Тернер и Мурадян, то их было решено уничтожить.
«Я послал вам письмо, – продолжал Билл. – В письме написал, что хочу с вами встретиться».
«В Drexel, возможно, появилась вакансия», – взволнованно сказал «охотник за головами».
Боски рассчитывал избежать контактов с прессой, покинув здание суда через черный ход. Но когда он вышел на тротуар, толпа поджидавших его фотографов хлынула к нему и, не разбирая дороги, прорвалась сквозь цепочку припаркованных автомобилей, изрядно помяв им капоты и крыши. На следующий день газеты пестрели крупными планами напуганного Боски, поспешно садящегося в заранее подогнанный лимузин.
Согласно преданным огласке пунктам обвинения, КИ-1 передал информацию о предстоящем тендерном предложении KKR о поглощении Storer Фримену, который, уже располагая соответствующей позицией, воспользовался полученными сведениями, чтобы «определить подходящую цену продажи колл-опционов». Оттуда же следовало, что Фримен, позвонив по телефону КИ-1, раскрыл ключевые сведения о маневре, предпринятом Unocal для защиты от поглощения Буном Пикенсом. КИ-1 в свою очередь передал эту информацию Уигтону и Тейбору, которые с ее помощью прибегнули к изощренной торговой стратегии с использованием пут-опционов на акции Unocal для незаконного получения прибыли. Упоминание об Unocal в таком контексте было особенно неприятным для Goldman, Sachs, которая в своем недавно выпущенном годовом отчете за 1986 год выдвинула стратегию защиты Unocal на первый план. В оглашенных пунктах обвинения также говорилось, что преступный сговор действовал приблизительно с июня 1984 по январь 1986 года и охватывал «множество специфических корпоративных событий большого значения, в связи с которыми имела место вышеупомянутая торговля важной закрытой информацией».
Уилкис был потрясен, хотя речь шла о событии, которое он много раз рисовал в своем воображении. Он улетел в Омаху, но никак не мог подавить панику и сосредоточиться. В тот же вечер он позвонил своей жене Эльзе, которая сказала, что видела Ливайна во второй половине дня. Тот забирал сына из Епископальной школы – привилегированной частной школы в Манхэттене, которую посещал и сын Уилкиса. Ливайн, пробираясь сквозь толпу женщин, пришедших за детьми, и то и дело заявляя, что его «ложно обвинили», выглядел бодрячком. Он едва ли не наслаждался своей внезапной дурной славой, сказала Эльза. Для Уилкиса это было уже слишком. Неужели Ливайн не понимает, что их будущее под угрозой? Он решил, что должен вернуться и поговорить с Ливайном.
Обвинители наконец получили хоть какое-то подтверждение. Конечный же результат превзошел все их ожидания. Брозенс был немедленно опрошен адвокатами Goldman, Sachs и Фримена и повторил свое дискредитирующее признание. Адвокатов охватила тревога. Ознакомившись более года тому назад со статьей в «Уолл-стрит джорнэл», где приводилась вышеупомянутая фраза Сигела, они предположили, что «Джорнэл» получила эту информацию от государственных обвинителей, пытавшихся таким образом оказать давление на Фримена. Это, по их мнению, означало, что у обвинителей наверняка есть источник информации – возможно, Сигел, – который рассказал им про разговор с Фрименом.
Он прошел большими шагами в приемную; секретарша следовала за ним. Его ждали двое мужчин. Неожиданно они достали документы, из которых явствовало, что их предъявители – инспекторы федеральной почтовой полиции, и заявили: «Вы арестованы». Уигтон застыл на месте. Он подумал было, что это розыгрыш, но тут один из мужчин схватил его за руку, повернул кругом и сильно толкнул к стене. Уигтон затаил дыхание. Почтовые полицейские быстро его обыскали, затем завели ему руки за спину и защелкнули на запястьях наручники.
«Это не займет и часа, – самоуверенно заявил он. – Я ничего не знаю ни о какой инсайдерской торговле».
Питт открыл папку и начал говорить, сверяясь со своими записями. Сперва он вкратце обрисовал свой статус уполномоченного вести переговоры от имени Bank Leu. А потом он сообщил сногсшибательную новость.
Для Сигела настала пора вступить в тот период сотрудничества, который он считал самым для себя трудным и морально опустошительным. Во время тайной операции ему запрещалось рассказывать о происходящем кому-либо, кроме жены. Теперь же ему предстояло пройти через мучительное признание членам семьи, коллегам и друзьям.
Рейч проигнорировал совет партнеров нанять себе адвоката, хотя понимал, что те – не адвокаты и не станут, подобно таковым, придерживаться права не разглашать полученную от него информацию. Отсутствие поддержки действовало на него угнетающе. Он сказал, что хочет услышать известные им факты. Как только партнеры Рейча начали подытоживать показания Ливайна, он принялся что-то машинально рисовать в своем блокноте. Он отрицал, что передавал Ливайну какую бы то ни было конфиденциальную информацию, даже непреднамеренно. Торги Ливайна, настаивал он, были не более чем совпадением. Далее партнеры сказали Рейчу, что один из сообщников Ливайна сообщил правоохранительным органам о существовании у Ливайна источника в Wachtell, Lipton.
Заявление Drexel о признании вины теперь казалось неизбежным. В четверг, 1 декабря, Джозеф выпустил меморандум для всех служащих Drexel. В нем, в частности, говорилось следующее: «Я хочу довести до вашего сведения состояние расследования на данный момент. Последние несколько недель мы вели переговоры с федеральной окружной прокуратурой, которые в настоящее время близки к завершению. Есть основания полагать, что в случае, если мы не пойдем на урегулирование с федеральным прокурором, он вынесет обвинительный акт против фирмы (и ряда наших сотрудников), содержащий обвинения в так называемой организованной уголовной деятельности (на основании RICO). Мы считаем, что эта дилемма разрешится очень скоро».
Милкен поднялся, и к нему подошли Лаймен и Флюменбаум. Лаймен взял его под локоть. «Вы, бесспорно, талантливый и трудолюбивый человек, который неизменно трудился на благо тех, кто менее удачлив, чем вы, – начала судья Вуд, глядя прямо на Милкена. – Надеюсь, что остаток вашей жизни станет исполнением надежд, которые вы подавали на раннем этапе своей карьеры… Тем не менее по причинам, приведенным выше, я приговариваю вас к десяти годам тюремного заключения, – по залу пронесся вздох изумления, – по пунктам со второго по шестой с последовательным отбыванием двух лет по каждому… Теперь можете сесть».
Малхирн просто не мог поверить, что Боски или Давидофф стали бы свидетельствовать против него, но он знал, что с властями сотрудничает Мурадян. В повестке упоминались счета-фактуры с завышенными ценами, которые Малхирн использовал для возмещения Боски части доходов от припаркованных акций. Малхирн предположил, что следователи узнали про них от Мурадяна.
Боски был сама бесстрастность. «Это высокотехничный бизнес, где есть поле для маневра», – сказал он.
Партнер Уильямса Литт был удивлен тем, что Милкен обратился в Williams&Connolly. Литт который прежде работал в Манхэттенской федеральной окружной прокуратуре, был лично знаком с Карберри и ранее позвонил ему, чтобы поздравить его с удачей с Боски. Потом, в воскресенье, последовавшее за той пятницей, когда было объявлено о крахе Боски, позвонил Уильямс. «Мы представляем интересы Милкена», – угрюмо произнес Уильямс. Затем Карберри позвонил Литт, который извинился за свой предыдущий звонок, сказав, что понятия не имел, что Williams&Connolly окажется вовлеченной в расследование.
«Игра пойдет по нашим правилам», – начал Джулиани, но Шварц тут же сделал ответный выпад. «Вы должны извиниться», – негодующе сказал он Джулиани и осудил прокуратуру за излишне жесткую, по его мнению, манеру проведения арестов Фримена, Уигтона и Тейбора.
Пока что усилия его адвокатов и «пиар»-агентов особых результатов не дали. Судья Вуд отклонила ходатайство об уменьшении срока, сказав, что ей требуются дополнительные признаки того, что Милкен действительно сотрудничает с обвинителями. Многочасовые допросы Милкена сотрудниками прокуратуры разочаровывали и наводили на мысль, что он говорит не все, что знает и что его показания не имеют особой ценности для дальнейшего правоприменения. На этом основании обвинители официально выступили против какого бы то ни было сокращения срока наказания и наметили на май 1992 года суд над союзником Милкена Аланом Розенталом. Тот был старым другом Милкена, который никогда прежде против него не шел и был привлечен к суду за участие в сговоре с Соломоном.
«Мне жаль, что это ваш парень», – сказал Шэд.
Уонг спросил Кэмпбелла, чем же тот руководствовался в тех случаях, когда покупал акции как раз перед предложениями о поглощении. Кэмпбелл настаивал, (признавая, однако, что он повторял сделки Bank Leu), что он покупал акции после собственных исследований текущей ситуации в компаниях и не пользовался никакой внутренней информацией. Кэмпбелл сказал, что он сообщал Майеру о копировании им ряда сделок, но добавил, что был «уклончив» и не упоминал, о каких именно акциях идет речь.
24 ноября, в тот день, когда «Джорнэл» опубликовала статью с намеком на то, что незаконные доходы Боски изрядно превышают наложенный на него штраф, Линч вызвал своих деморализованных подчиненных в конференц-зал и постарался их подбодрить. Сделать это было нелегко. Он сравнил ситуацию, в которой они оказались, с изобретением вакцины Солка, создателей которой нещадно критиковали за умерщвление подопытных обезьян. Сам Линч не так давно пребывал в глубокой депрессии. Его мучила бессонница. Он всерьез подумывал об отставке.
Кроме того, Ливайн посоветовал банкирам нанять хорошего адвоката, чтобы сбить КЦББ со следа. Он предложил Питта, бывшего генерального юрисконсульта КЦББ, имевшего теперь частную практику в вашингтонском офисе Fried, Frank, Harris, Shriver&Jacobson. Ко времени отъезда Ливайна Майер и Плечер испытывали огромное облегчение. Они вкратце изложили план обмана КЦББ главному управляющему багамского филиала Жану-Пьеру Фрессу. «Это, похоже, правильный путь», – согласился Фресс.
Далее Ливайн сообщил более серьезную новость. Он сказал, что КЦББ направила банку письменный запрос относительно 28 случаев торговли акциями компаний-мишеней поглощений, вся прибыль от которой поступала на его («Даймонда») счет. «Им нужны мои отчеты о сделках! – воскликнул он. – Как же быть?»
«В Drexel, возможно, появилась вакансия», – взволнованно сказал «охотник за головами».
Ожидания КЦББ и последующие действия подпадающей под ее юрисдикцию фирмы, специализирующейся на ценных бумагах, редко расходились до такой степени. Дискуссия зашла в тупик, как только Кёрнин высказал мнение, что уплата 5,3 млн. долларов представляет собой абсолютно законный расчет за прошлые услуги. Это утверждение буквально взбесило Старка; оно и впрямь звучало нелепо для всякого, кто уже слышал гораздо более убедительное объяснение Боски. Недоумевая, Кёрнин пожелал узнать «соображения» КЦББ.
Сразу после сообщения о Боски адвокаты из Cahill приступили к внутреннему расследованию и потратили два выходных дня, 15 и 16 ноября, на опрос служащих Drexel, имевших то или иное отношение к Боски или сомнительным сделкам. Не имея доступа ни к Боски, ни к Милкену, они, как и следовало ожидать, не обнаружили никаких прямых доказательств их преступной деятельности. Когда дело дошло до «вознаграждения» в 5,3 млн. долларов, нашлось множество свидетелей, в том числе Дэвид Кей, подтвердивших, что Drexel действительно проводила исследования для Боски. Кей, в частности, то и дело называл Боски любителем менять покрышки», который каждый раз использовал Drexel для проведения аналитической работы, а затем в самый последний момент отказывался от сделки.
Стремясь успокоить союзников Милкена, Джозеф по-прежнему всеми силами пытался не допустить передачи обвинителям улик против Милкена, чтобы избежать его увольнения и выплатить все еще причитавшиеся ему сотни миллионов долларов. Он даже старался уйти от обсуждения злополучных 5,3 млн.
Мурадян мысленно выругался, сочтя услышанное очередным сумасбродным требованием Боски. Он не представлял, как он сможет вспомнить все фигурировавшие в документах пакеты акций, не говоря уже о точных размерах позиций. Затем он вспомнил про Мэрайю Термайн, молодую сотрудницу, которая прилетела во Флориду с папкой с красными тесемками и помогла ему, когда Боски потребовал уладить разногласия по взаиморасчетам с отделом Милкена. У нее все еще были черновики. Кроме того, Мурадян нашел у себя несколько фрагментов исходных документов, которыми он пользовался при расчетах. Он и Термайн приступили к работе, стараясь как можно точнее воспроизвести уничтоженные гроссбухи.
Сам же Питт прервал свой отпуск три недели тому назад, оставив семью на побережье штата Виргиния без объяснения причин. Дело, из-за которого он вернулся в Вашингтон, было слишком взрывоопасным, чтобы посвящать в него кого бы то ни было, кто не имел к нему непосредственного отношения, – даже собственную жену. Поначалу Питт звонил жене каждый день и говорил, что собирается вернуться или на следующий день, или, возможно, днем позже. В конечном итоге она положила конец этим звонкам. «Пожалуйста, просто скажи, что не приедешь вообще. Это лучше, чем изводить меня пустыми обещаниями», – сказала она.
«Только не я», – сказал Литт.
Для полноты объяснения подозрительных сделок оставалось решить щекотливую проблему «контролируемых счетов». Если, как утверждал Майер, он принимал все решения по инвестированию по счетам клиентов банка, давших деньги в управление, то, по логике вещей, в счетах множества клиентов должны были остаться записи об этих сделках. Однако подозрительные сделки были зафиксированы только по одному счету, Diamond Holdings. Даже при сокрытии наименования данного счета алиби «контролируемых счетов» неизбежно рухнуло бы, и подозрение сфокусировалось бы на единственном счете и личности его владельца. Ливайн был уверен, что банку никогда не придется для самооправдания перед КЦББ делить сделки на несколько счетов, но теперь Питт и Роч, нанятые банком адвокаты, требовали записи по счетам в поддержку версии Майера. Ливайн и Майер настаивали, чтобы Плечер внес изменения в компьютерную базу данных, создав 10 фиктивных счетов, владельцы которых якобы торговали теми же акциями, что и Ливайн. Майер заверил Ливайна, что они об этом позаботятся.
Неожиданно вмешался Старк: «Того, о ком вы спрашиваете, лучше, черт побери, считать китом – Моби Диком».
«Есть одно товарищество, о существовании которого, я думаю, вы не знаете», – тихо сказал Когат. Джозеф озадаченно смотрел на него. «Вам это не понравится», – добавил Когат.
Дрю, юрист, который 14 лет контролировал деятельность профессиональных участников рынка на Нью-Йоркской фондовой бирже, пришел в Merrill Lynch в 1981 году. По работе он тесно соприкасался с другим сотрудником отдела надзора, Робертом Романе, который ранее работал в федеральной окружной прокуратуре и в управлении по надзору КЦББ, расследуя случаи инсайдерской торговли.
Кроме того, Милкен сохраняет за собой главенствующую роль в семейном фонде Милкенов, который мировая сделка не затронула. На момент достижения урегулирования фонд содержал активы на сумму приблизительно в 375 млн. долларов.
Изучив бумаги Пейзера, Качерис понял, что они представляют собой сущий клад для правоохранительных органов. Среди них были такие, в которых, по словам Пейзера, имелись записи по согласованию счетов между Соломоном и Drexel, собственноручно сделанные Лоуэллом Милкеном. Пейзер утверждал, что Лоуэлл осуществлял надзор за всеми операциями с участием Соломона, включая махинации через Finsbury. He забыл Пейзер и о причастности к этим операциям самого Милкена. Он сказал, что, задав Милкену вопрос о тетради в синей обложке, он получил следующий ответ: «Спроси Лоуэлла. Он тебе все объяснит». Пейзер встречался с Лоуэллом дважды или трижды и, беседуя с ним, делал заметки. Когда Милкен спросил его, правда ли то, что в тетради зафиксированы все операции с участием Соломона, тот согласно кивнул. Но он предусмотрительно сохранил ряд наиболее компрометирующих документов.
«Нет», – ответил Сигел.
Хотя признание по шести пунктам грозило Милкену лишением свободы почти на 30 лет (осуждение на процессе по большему числу пунктов означало соответствующее увеличение максимально возможного срока), его адвокаты в разговорах с ним преуменьшали вероятные сроки заключения. Однажды Лаймен пригласил других адвокатов Милкена – Флюменбаума, Сэндлера, Армстронга и Литта – на совещание и попросил каждого из них оценить возможные сроки заключения в случае, если Милкен выйдет на процесс и будет осужден, и в случае признания в шести преступлениях до суда. Никто, кроме Литта и Флюменбаума, не «дал» Милкену больше года тюрьмы при осуждении на процессе. Флюменбаум «дал» 5 лет. Литт привлек к себе свирепые взгляды остальных, «дав» Милкену от 15 до 20 лет, если тот выйдет на процесс, и от 3 до 10 лет при заключении сделки о признании вины. «Он ни за что не получит меньше, чем Боски», – тихо сказал Литт.
Арбитражеры, которые на заемные средства открыли крупные позиции в ценных бумагах компаний-мишеней, понесли особенно большие убытки и обвиняли в этом власти. В их среде укоренилось мнение, что власти, разрешив Боски ликвидировать основную часть его позиций до публичного заявления, тем самым помогли ему осуществить крупнейший акт инсайдерской торговли за всю его карьеру. Данное воззрение распространялось в крепко спаянном содружестве арбитражеров со сверхъестественной быстротой.
После этого оставалось лишь сделать сенсационное заявление. Джулиани в Нью-Йорке и Шэд в Вашингтоне назначили на 4.30 пополудни в пятницу, 14 ноября, одновременные пресс-конференции. Линч и Карберри полагали, что созданы все предпосылки для главного триумфа системы обеспечения законности 80-х годов.
«Это Марти Сигел? – спросил тогда голос, разрушивший жизнь Сигела. – Вы получили мое письмо?»
Однажды поздно вечером на неделе Дня благодарения Ракофф и Сигел незаметно вошли через черный ход в массивное здание федеральной почтовой службы в деловой части Манхэттена, на другой стороне улицы от башен Центра международной торговли. Место и время – 10 вечера – были выбраны по соображениям секретности. Ракофф провел Сигела в отделение почтовой полиции, где тот впервые встретился с Карберри. Внешность Карберри соответствовала его репутации чревоугодника: Сигел не мог не заметить пятен кетчупа на рубашке, обтягивавшей необъятный живот Сигел также познакомился с Дунаном, который, как он узнал, был назначен его «ведущим» на время секретного этапа сотрудничества с правоохранительными органами, и инспектором почтовой полиции Робертом Паскалем. Увидев в Дунане «прижимистого ирландца», Сигел решил, что с ним надо держать ухо востро. Сигел был уверен, что никогда раньше не встречался с Дунаном, но что-то в этом человеке казалось ему неуловимо знакомым.
На следующий день Молташу позвонил Милкен. «По-моему, это опаснейшая затея», – отозвался Молташ о предстоящей встрече с Боски. Милкен посоветовал ему не волноваться. Он сказал, что будет осмотрителен и примет во внимание возможность того, что «говорит для записи».
«Боже мой», – произнес Тед Ливайн, когда узнал, что Боски стал объектом расследования. Он тоже прервал свой отпуск и вернулся в Вашингтон.
Дрю и Снайдер были заинтригованы. Зачем брокеру из Каракаса выписывать чек нью-йоркскому брокеру? Снайдер, как обычно делается в подобных случаях, должен был бы вызвать Хофера и Зубиллагу для разъяснений, но подобная тактика расследования часто неэффективна из-за внешне правдоподобных отговорок допрашиваемых. Поэтому Дрю затребовал копии личных дел обоих каракасских брокеров и Кэмпбелла, а также выписки по счету Кэмпбелла.
Милкен, который прежде не проявлял особого интереса к проблемам защиты гражданских прав, устроил в Лос-Анджелесе вечеринку для группы чернокожих учащихся неполной средней школы. «Я хотел бы познакомить вас с моим близким другом», – сказал Милкен, и в зал вошел Джесси Джексон. На одной из конференций в Нью-Йорке Джексон и председатель правления Warner (и клиент Лаймена) Стив Росс пели Милкену дифирамбы. Были организованы фотосъемки с детьми-инвалидами и детьми из малоимущих семей, в большинстве своем неграми и латиноамериканцами. Робинсон даже наняла чернокожую специалистку по связям с общественностью Мэри Хелен Томпсон – бывшего пресс-секретаря члена палаты представителей от штата Огайо Луиса Стокса. В рамках промилкеновской «пиар»-кампании Томпсон выступила на закрытом заседании черных конгрессменов. Милкена чествовали на собрании Общества ста черных – национальной организации преуспевающих негров, в которую входил СаттоГГ.
«Я не смог смириться со всеми теми преступлениями, которые там совершались», – сказал Хейл.
В Манхэттенской федеральной прокуратуре царило ощущение перемен и потребности в безотлагательных действиях. Джулиани хотел до своего увольнения из ведомства завершить дела Фримена и Милкена. Он сказал Брюсу Бэрду, что крайне огорчен отсутствием прогресса в деле Фримена. Адвокаты Фримена упорно добивались такого варианта урегулирования, который означал бы отказ от уголовных обвинений в обмен на улаживание соответствующих претензий со стороны КЦББ, и Джулиани предупредил Бэрда, что он всерьез обдумывает такую возможность, исходя из того, что уступку Фримену с лихвой компенсировало бы осуждение Милкена.
Джозеф полагал, что фирма все еще располагает капиталом в 1 млрд. долларов, правда, в таких активах, как не пользующиеся спросом бросовые облигации и доли в компаниях, выкупленных на заемные средства. Он начал искать различные способы финансовых вливаний в компанию, среди которых рассматривалась продажа наиболее ликвидной части портфеля акций и перемещение активов на 300 млн. долларов из дочерней брокерско-дилерской компании Drexel в головную компанию.
Для Ливайна не было, казалось, ничего важнее его «БМВ». Он сказал Дунану, что его беспокоит, что машина всю ночь простоит на улице. Дунай любезно взял ключи и отогнал машину в ближайший муниципальный гараж. Он никогда прежде не водил такой дорогой автомобиль.
Партнеры Cahill Gordon и адвокат Флойд Абрамс, знаменитый своим участием в делах с обращением к Первой поправке[98], присоединились к Кёрнину, сообщив Лаймену, что им не удастся убедить никакого судью наложить запрет на книгу. Лаймен сорвался на крик, пригрозив сказать Джозефу, что Cahill «не поддерживает Милкена и Drexel». Оппоненты Лаймена, однако, стояли на своем. «Если мы этого хотим, мы должны этого добиться», – сказал Лаймен, сославшись на то, что желания Милкена должны ставиться во главу угла.
Гэри Линч смотрел на низкие крыши Вашингтона из широких окон своего углового кабинета. До Рождества оставалась всего неделя, но думал он совсем не о предпраздничных покупках. Он чувствовал, что в следствии по делу Bank Leu наметился перелом. В конце предыдущей недели Линч был заинтригован телефонным звонком от Харви Питта, который настоял на личной встрече. Линч знал, что Питт – ветеран КЦББ; он работал под руководством Питта, когда тот был генеральным юрисконсультом агентства. Он понимал, что если бы Питт не обладал какой-нибудь важной информацией, то он не стал бы настаивать на встрече с директором управления по надзору КЦББ.
Разрешив Боски ускорить отбывание наказания, обвинители пошли на риск, но в тот момент утрата в какой-то мере способности воздействовать на него в дальнейшем казалась им незначительной платой за все то, что он уже им рассказал. На одном из доприговорных слушаний прокурор Джон Кэрролл охарактеризовал содействие со стороны Боски как «самое выдающееся за всю историю законов о ценных бумагах». Он добавил, что «наиболее серьезные преступления мистер Боски, как нам представляется, совершил, являясь в значительной степени исполнителем чужой воли. Тут мы имеем дело с проблемой, весьма распространенной в финансовом мире, – проблемой коррупции, и это, к сожалению, не преувеличение». Учитывая то демонстративное неповиновение, которое в отличие от Боски позднее проявило большинство других финансистов с Уолл-стрит, его честность выглядела тем более выдающейся.
«Боб, тебе следует сотрудничать», – начал Ливайн, и по его голосу Уилкис сразу понял, что что-то изменилось. «Я знаю, мы бойцы, – продолжал Ливайн. – Но им все известно. Скажи своим адвокатам, чтобы они связались с прокуратурой».
На протяжении многих лет Милкен приходил к Джозефу за советом и инструкцией на предмет того, являются ли те или иные сделки этичными. Сделки, о которых шла речь, обычно таковыми являлись. Такой обмен мнениями давал Джозефу уверенность в том, что сам Милкен предельно осторожен. Внезапно Джозеф подумал, что все это, возможно, было искусно разыгранным фарсом, что Милкен, вероятно, обращался к нему для отвода глаз, чтобы замаскировать вопиющие правонарушения.
Вера Джозефа в невиновность Милкена и тщательно продуманная защита, которую он выстроил на этом основании, рухнули в один дождливый вечер в конце ноября. Незадолго до окончания рабочего дня ему позвонил Кёрнин. Адвокат попросил о личной встрече для важного разговора. Джозеф должен был присутствовать на официальном ужине в центре города и сказал Кёрнину, что он, Джозеф, мог бы посадить его на выходе из офиса к себе в машину и поехать вместе с ним в центр. Джозеф, на котором были черный галстук и смокинг, проехал несколько кварталов до офиса Cahill Gordon и подобрал Кёрнина. Дождь к тому времени перешел в ливень. Вскоре они втянулись в транспортный поток.
В феврале «Уолл-стрит джорнэл» вынесла на первую полосу статью об итогах собственного расследования деятельности Фримена. Продвинувшись в нем, к немалому удивлению обвинителей, весьма далеко, репортеры «Джорнэл» обнаружили те же операции, что являлись объектами прокурорского расследования, и раскопали информацию, которой прокуратура не располагала. Так, в статье среди прочего описывалась сделка с Beatrice и то, как Фримен требовал от Сигела подтверждения изменения ее условий. «Когда однажды м-р Фримен позвонил м-ру Сигелу, – говорилось в статье, – м-р Сигел сказал м-ру Фримену: „У вашего кролика отличный нюх“».
Уилкис ничего не сказал Нафталису ни об обмене звонками с Ливайном, ни о еще одном звонке. Через два дня после ареста Ливайна Уилкису позвонил Секола, бывший сотрудник Lazard, которого он в свое время вовлек в круг инсайдеров. «Нам есть о чем беспокоиться?» – осведомился встревоженный Секола.
Боски подал встречный иск об алиментах от жены в размере 1 млн. долларов в год. Люди, знакомые с его планами, поговаривают, что он, возможно, также потребует применения закона штата Нью-Йорк о равном распределении имущества между бывшими супругами и будет добиваться включения в послебрачный имущественный договор пункта об отчуждении половины активов жены в свою пользу.
Джозеф направился прямо в кабинет председателя совета директоров Drexel Роберта Линтона и рассказал ему то, что он только что узнал от Когата. «О, черт», – произнес Линтон. Джозеф немедленно позвонил адвокатам в Cahill Gordon.
Было даже еще более существенное обстоятельство. Когда Рубину и Педовицу представилась возможность прочесть ордер более внимательно, они быстро нашли в нем изъян. В той части подписанного Дунаном аффидевита, где описывалась ситуация с Unocal, была неточность: там говорилось, что Фримен передал КИ-1 информацию по Unocal в апреле, а не в мае, когда имели место подозрительные сделки.
Ракофф надеялся на дружескую дискуссию, но услышанное его разозлило. «Нет, погодите, – парировал он. – Я всегда сообщал вам, о чем он готов рассказать. Он был абсолютно честен. Вы же решили пойти ва-банк».
Боски не пришлось долго уговаривать. Медленно, колеблясь, он принялся подробно рассказывать о закулисной стороне своего успеха. Создавалось впечатление, что он впервые взглянул в лицо полной правде о себе.
Организованная Милкеном «пиар»-травля выковала в них необычайно сильный дух товарищества. Моральное состояние в федеральных прокуратурах и офисах КЦББ обычно поддерживается двумя убеждениями: что эти правительственные органы действуют в соответствии с правовыми нормами и что победа в итоге остается за ними. В деле Милкена оба этих постулата подвергались ожесточенным нападкам. Естественно, бывали моменты сомнения. Сотрудники правоохранительных органов могли твердо рассчитывать на поддержку со стороны только своих коллег. Когда официант принес счет, его оплату взяли на себя юристы, занимавшиеся теперь частной практикой. Несмотря на то, что коллективные усилия участников торжества принесли государственной казне свыше миллиарда долларов в штрафах, возлагать оплату праздничного ужина, даже скромного, на налогоплательщиков было нельзя.
Милкен упомянул ряд сделок, по которым Drexel провела исследования для Боски, но Боски сказал, что у него нет никакой документации, которая бы это подтвердила. Милкен сказал, что пришлет Боски кое-какие бумаги для подшивки. Далее Боски сделал еще один завуалированный тактический ход, сказав, что он еще не полностью возместил свой долг в 5,5 млн. долларов. «Знаешь, я ведь до сих пор тебе должен», – сказал он.
Важнейшими показаниями, возможно, являлись те, которые так и не были сняты – Джеймса Дала. Как сейлсмен, ответственный за ныне пресловутую сделку с Lincoln Savings, и человек, часто игравший роль посредника между Милкеном и Чарльзом Китингом, Дал был замешан в махинациях Милкена с активами ссудо-сберегательных компаний больше остальных. Никто не знал, что конкретно Дал может сообщить на допросах, но каждый раз, когда его допросы намечались, находилась причина их отложить. Адвокаты Милкена не возражали, и представлявшим интересы государства адвокатам из Cravath вскоре стало ясно, что команде защиты Милкена менее всего хочется, чтобы Дал рассказал то, что ему известно.
Следователям, помимо всего прочего, было нужно, чтобы Сигел, снабженный скрытым микрофоном, встретился с Ральфом Денунцио. Сигел должен быть завести разговор об арбитражных операциях Kidder, Peabody и своих махинациях с Фрименом, пытаясь таким образом получить подтверждение собственного заявления о том, что Денунцио знал об их сговоре. Поскольку сам Денунцио в инсайдерской торговле не участвовал, следователям требовались дополнительные доказательства; они не хотели обвинять Денунцио на основании одних лишь показаний Сигела. Но были очевидные проблемы. Сигел отнесся к этой затее крайне скептически. После своего нашумевшего перехода в Drexel он не мог придумать ни одного благовидного предлога для встречи с Денунцио.
В середине октября Боски и Том Дунай, следователь, которому поручили вести его дело, встретились с Питтом в небольшом номере последнего в отеле «Беверли-Хиллз». Они прилетели в Лос-Анджелес порознь, дабы не привлекать к себе внимания.
«Не придя к предварительному соглашению с КЦББ, на большее мы пойти не можем», – не согласился Питт, сославшись на то, что в противном случае Боски подвергнется неоправданному риску. Линч и Карберри вышли из комнаты, убежденные, что, обратившись с подобным предложением к Комиссии, они, принимая во внимание статус Боски, вряд ли добьются его принятия. Им требовались более веские доказательства того, что Боски готов к полномасштабному сотрудничеству. Они нуждались в более конкретных сведениях.
Во вторник после Дня труда адвокаты Боски, юристы КЦББ и Карберри встретились в офисе Fried, Frank на Пенсильвания-авеню. Питт сделал Карберри то же предложение, что и Линчу.
В то время, когда секретные переговоры о признании вины потерпели крах, внимание Уолл-стрит было приковано не к ним, а к наиболее крупной и ожесточенной битве за контроль над компанией, имевшей место в 80-е годы, – завоеванию гиганта RJR Nabisco Крейвисом и KKR стоимостью 25 млрд. долларов. Поскольку осуществление сделки стало бы своего рода рогом изобилия, из которого на ее участников посыпались бы многомиллионные гонорары, практически все основные фирмы на Уолл-стрит вступили в борьбу, образовав три группы. В первую вошли Shearson Lehman Brothers (Линда Робинсон, в это время деловито маневрировала за кулисами) и Salomon Brothers, во вторую – Goldman, Sachs и First Boston, а в третью, на стороне KKR, – Wasserstein Perella&Co., Morgan Stanley и Drexel.
После отчаянного звонка Майера Питт не терял времени даром. Спустя четыре дня он вылетел на Багамы с коллегой из Fried, Frank Майклом Рочем. Все эти дни команда адвокатов фирмы спешно анализировала расследуемые сделки с акциями, составляя списки вовлеченных людей и пытаясь привести все к общему знаменателю. Это ничего не дало. Питт решил было, что речь идет о целой сети инсайдеров, но потом отогнал эту мысль. Она казалась слишком натянутой. Отсутствие явного источника информации придавало рассказу Майера достоверность, хотя число сделок и неизменно точный выбор времени по-прежнему выглядели подозрительно.
Если раньше отношения между служащими Kidder, Peabody и их новыми боссами были несколько натянутыми, то аресты, что называется, вбили между ними клин. В то время как Макс Чэпмен и ряд других сотрудников Kidder вступились за Уигтона, служащие GE заняли более отстраненную позицию. Последние полагали, что то, с чем они столкнулись, суть уголовные обвинения как результат соглашений, заключенных с властями. Они утверждали, что власти не приступают к расследованиям крупных дел, не говоря уже о прилюдных арестах, не располагая надежными доказательствами правонарушений. Зная же о сотрудничестве Сигела с правоохранительными органами, они понимали, что власти смогут возбудить выигрышное для них дело против самой Kidder, Peabody. Обычно любую фирму можно привлечь к уголовной ответственности за преступления, совершенные ее служащими, а Сигел признался в содеянном.
Даже если учесть, что действующими лицами скандальной эпопеи являлись респектабельные «белые воротнички», всплеск насилия, вероятно, был неизбежен. Поставленные на карту деньги и власть были огромны; многие при иных обстоятельствах убивали или были убиты и за меньшее. Сигел боялся, что Боски организует его убийство, Боски со страхом ожидал того же от Милкена, а теперь Малхирн действительно отправился на охоту за Боски.
«Слишком поздно, Деннис, – взмолился он. – Неужели тебе это не понятно? Все кончено».
Боски сам попросил вынести ему приговор в указанный день. Обычно приговор сотрудничающим свидетелям обвинения не выносится до тех пор, пока они не дадут всех необходимых показаний, а Боски был запланирован главным свидетелем на процессе по делу Милкена. Для Боски, однако, было сделано послабление: вышеупомянутый процесс, возможно, состоялся бы годы спустя, а Боски не хотел откладывать неизбежную отсидку. Он все больше тревожился о личной безопасности. Ему надоело ожидать подходящего момента для благотворительной акции в пользу кафедрального собора св. Иоанна или Еврейской богословской семинарии. Прежде мероприятия такого рода особой популярности в глазах общественности ему не прибавляли.
Милкен выдавал похожие декларации и начал эксплуатировать свой новый имидж «национального достояния». В своих вступительных замечаниях он, ни разу не упомянув о враждебных поглощениях, сконцентрировался на том, как бросовые облигации способствуют развитию среднего бизнеса и поддерживают конкурентоспособность американской экономики. Бун Пикенс избрал лейтмотивом своего выступления восторженную защиту поглощений и принципа равенства акционеров. После того как в Drexel просмотрели предложенные им тезисы доклада, он заменил их на удручающе тоскливое сообщение о хозяйственной конъюнктуре в нефтегазовой промышленности.
«Мы не мафиозная компания», – ответил Джозеф. «Донни, – продолжал он примирительным тоном, – не надо спешить. Помни, мы должны думать о 10 000 человек». Энгел в ярости буквально вскочил со стула. «О чем ты, мать твою, говоришь? – взревел он. – Мы должны думать не о 10 000, а об одном человеке».