ОН.

Теперь Милкен был практически окружен экспертами в той или иной области, но для всех остальных он делался все более недоступным. Фред Джозеф был встревожен интенсивным освещением событий в прессе, особенно статьей в «Уолл-стрит джорнэл» от 17 ноября с сообщением о повестках, отправленных Drexel, Милкену и другим. Он хотел сам во всем разобраться, хотел, чтобы Милкен лично его успокоил. Однако Том Кёрнин из Cahill и Питер Флеминг сообщили Джозефу, что побеседуют с Милкеном от его имени. Когда они явились в офис Drexel, адвокаты Милкена были уже тут как тут и, невзирая на соглашение о содействии, отказались разрешить Милкену отвечать на вопросы адвокатов Drexel.
Хотя признание по шести пунктам грозило Милкену лишением свободы почти на 30 лет (осуждение на процессе по большему числу пунктов означало соответствующее увеличение максимально возможного срока), его адвокаты в разговорах с ним преуменьшали вероятные сроки заключения. Однажды Лаймен пригласил других адвокатов Милкена – Флюменбаума, Сэндлера, Армстронга и Литта – на совещание и попросил каждого из них оценить возможные сроки заключения в случае, если Милкен выйдет на процесс и будет осужден, и в случае признания в шести преступлениях до суда. Никто, кроме Литта и Флюменбаума, не «дал» Милкену больше года тюрьмы при осуждении на процессе. Флюменбаум «дал» 5 лет. Литт привлек к себе свирепые взгляды остальных, «дав» Милкену от 15 до 20 лет, если тот выйдет на процесс, и от 3 до 10 лет при заключении сделки о признании вины. «Он ни за что не получит меньше, чем Боски», – тихо сказал Литт.
Милкен заявил о своей невиновности через две недели, тайно войдя в здание Манхэттенского федерального суда за три часа до запланированного предъявления обвинения. Это была его первая встреча с судьей, которой поручили вести его дело, – Кимбой Вуд, недавно назначенной Рейганом. Молодая женщина с длинными, ниспадающими на плечи темными волосами, она отличалась мягкими манерами и живым умом. Ничто в ее послужном списке не говорило о том, каков будет ее подход к громкому делу о мошенничестве с ценными бумагами.
Ливайн быстро обрисовал им план действий. Он велел Майеру взять на себя ответственность за инициирование торгов. «Если вы пойдете в КЦББ и скажете им, что вы самостоятельно принимали решение по торговле этими акциями, – объяснял Ливайн, – то поступите умно. Вы портфельные менеджеры, которые решили купить эти ценные бумаги и разместить их в своем портфеле. КЦББ не сможет доказать обратное».
Малхирн разразился смехом. Боски промолчал.
Карберри, который обычно не интересовался мотивами преступлений, на сей раз не удержался и спросил Ливайна, зачем тот на все это пошел. Ливайн ответил так же, как часто отвечал Уилкису: он хотел создать собственную фирму и стать арбитражером или коммерческим банкиром, наняв «профессионалов» для работы на себя, а не быть самому одним из них. Он сообщил государственным юристам, что хотел заработать 20 млн. долларов и после этого отойти от махинаций.
Последние попытки достичь урегулирования оказались безрезультатными. 4 августа большое жюри вынесло вердикт о предании Лайзы Джонс суду по обвинению в лжесвидетельстве; Ригану, Зарзеки, другим начальникам Princeton Newport и Ньюбергу из Drexel было предъявлено обвинение в организованной уголовной деятельности. Первые обвинительные акты в длившемся два с половиной года правительственном расследовании были наконец вынесены: в войне, обещавшей стать затяжной, прозвучали первые выстрелы.
Уилкис поймал такси и приехал к Ливайну. Дверь открыла Лори, которая, судя по внешнему виду, не спала всю ночь; глаза у нее были красные и опухшие от слез. Ливайн, на котором был кое-как надетый спортивный костюм, напротив, выглядел неунывающим, даже веселым.
Боски позвонил Питту в день получения повестки от КЦББ и изъявил желание поскорее встретиться. Сама по себе инициатива КЦББ не слишком встревожила Питта; Боски время от времени получал от Комиссии повестки вот уже много лет, как и почти все, кто торговал с таким размахом и подавал так много официальных форм с раскрытием информации. Но что-то в голосе Боски навело Питта на мысль о необычности ситуации.
Это был лишь один компонент крупнейшей атаки на средства массовой информации, когда-либо предпринятой частным лицом, проходящим по уголовному делу в качестве возможного обвиняемого. Плавная ее цель состояла в том, чтобы отвлечь внимание от предполагаемых преступлений Милкена и помочь ему утвердиться в новом имидже. Общественное мнение подверглось беспрецедентному испытанию на прочность. Развитие ситуации должно было продемонстрировать насколько манипулирование общественным мнением может повлиять на исход уголовного расследования.
У Джозефа развился докучливый кашель, от которого он никак не мог избавиться. В конце лета он выглядел бледным и изможденным. Он плохо спал. Даже на своей ферме на северо-западе штата Нью-Джерси, вдали от Уолл-стрит, он, похоже, не мог отделаться от возрастающего чувства обреченности. Его адвокат Аира Миллстайн снова посоветовал ему уйти из Drexel. Джозеф больше не отклонял это предложение с былой резкостью. Однако теперь он не видел достойной кандидатуры себе на смену. Его судьба и судьба фирмы теперь, казалось, были неразделимы.
В одну из пятниц декабря Малхирн не пришел на работу. Его коллеги, наведя справки, узнали, что он в обычное время вылетел на своем вертолете в Нью-Йорк и был доставлен на вертолетную площадку в Бэттери-парке в нижней части Манхэттена. Оттуда он, судя по всему, отбыл в неизвестном направлении.
Милкен и его окружение агрессивно отрицали суть искового заявления. Милкен, в частности, дошел до того, что сказал, что с нетерпением ожидает начала судебного разбирательства, когда он наконец продемонстрирует беспочвенность предъявленных ему обвинений.
«Мы понимаем, что властям понадобится определенное содействие», – продолжал Питт и изложил условия соглашения. Боски соглашался добровольно отойти от бизнеса ценных бумаг, уплатить значительный штраф и тесно сотрудничать. Взамен он хотел быть защищенным иммунитетом от уголовного преследования.
Бдительных наблюдателей из окружения Милкена сразу же встревожил тот факт, что среди обвиняемых по делу Princeton-Newport нет одного человека – Кэри Молташа.
Милкен, загорелый и внешне спокойный, даже расслабленный, стоял между Лайменом и Флюменбаумом перед судьей Вуд. Его жена Лори сидела с Сэндлером сзади, на первой скамье, среди заполнившей до отказа зал суда многосотенной толпы, состоящей преимущественно из репортеров. «Как вы себя чувствуете, в физическом отношении?» – спросила судья Вуд. «Хорошо, ваша честь», – ответил Милкен. «Находитесь ли вы под наблюдением терапевта или психиатра?» «Нет, ваша честь», – ответил он. И действительно, адвокаты Милкена считали, что по сравнению с несколькими предыдущими неделями его душевное состояние заметно улучшилось. В какой-то мере облегчение принес сам факт предъявления обвинения, особенно в силу того, что последнее по-прежнему в значительной степени основывалось на утверждениях Боски. Милкен вновь обрел уверенность в том, что он победит в суде. «Что вы желаете заявить суду?» – спросила судья Вуд. «Невиновен, ваша честь», – твердо ответил Милкен.
Drexel двигалась к краху с пугающей быстротой. В тот уик-энд в фирму нагрянули юристы, специализирующиеся на банкротствах. В понедельник, 12 февраля, Джозеф позвонил Джеральду Корригану, влиятельному главе Правления Федеральной резервной системы Нью-Йорка, отчаянно надеясь, что тот окажет давление на подведомственные ему крупные нью-йоркские банки, дабы те предоставили Drexel экстренные займы. В 4 часа пополудни представители группы банков собрались в офисе Drexel на Брод-стрит, и главный управляющий Drexel попросил их о займах. Из-за поспешности попытки спасения фирмы Джозеф плохо подготовился к вопросам банкиров и, несмотря на то, что на встрече он оценил стоимость портфеля Drexel уже не в миллиард, а в 850 млн. долларов, не сумел убедить их в том, что портфель надежен и со временем не обесценится. Банкиры ушли, не связав себя никакими обязательствами.
Корриган вздохнул и ответил: «Позвоните в министерство финансов. Боюсь, у нас разные повестки дня».
Питт почти сразу же осознал, что Боски следует попытаться заключить с обвинением сделку о признании вины. Два важнейших фактора такой сделки – более снисходительная версия государственного обвинения и способность обвиняемого выдать соучастников – сулили Боски немалую выгоду. Питт знал, что если он «продаст» Боски, то у государственных юристов, что называется, потекут слюнки в предвкушении грядущих разоблачений. Для этого было достаточно одной только информации о Милкене.
Судебные исполнители погрузились в лифты, поднялись на нужный этаж и вошли через стеклянные двери в офис Princeton-Newport. По предъявлении ордера они стали заполнять офисные помещения, где на них изумленно взирали напуганные сотрудники фирмы, словно примерзшие к своим столам. Всем им было запрещено покидать офис до завершения работы судебных исполнителей. Последние выдвигали ящики картотечных шкафов и письменных столов и перекладывали их содержимое в картонные коробки. К концу дня они вынесли из здания свыше 300 коробок с документами, отчетами и – что самое главное – всеми обнаруженными магнитофонными записями.
«Это Марти Сигел?»
На следующий день Молташу позвонил Милкен. «По-моему, это опаснейшая затея», – отозвался Молташ о предстоящей встрече с Боски. Милкен посоветовал ему не волноваться. Он сказал, что будет осмотрителен и примет во внимание возможность того, что «говорит для записи».
Ливайн, казалось, был потрясен и обижен реакцией Уиллиса. «О, Боб, – сказал он, – ты хочешь сказать, что после всего, через что мы вместе прошли, мы больше не друзья?»
«Меня это не удивляет», – сказала Нэнси.
«Хотите, чтобы это началось здесь?» – крикнул Малхирн, пока полицейские приближались к его машине.
азбука ремонт квартир Наутро, когда адвокаты Drexel попросили адвокатов Милкена как-то прокомментировать эти записи, юристы из Paul, Weiss заявили, что Милкену о деятельности Ньюберга ничего не известно. Сам Ньюберг, находясь под обвинением по делу Princeton-Newport, отказывался давать показания, ссылаясь на Пятую поправку. Помимо того, адвокаты Милкена уверяли Джозефа, что документы, которые, по мнению обвинителей, поддерживают версию Боски об уплате 5,3 млн. долларов, являются «восстановленными по памяти» и что их не составит труда дискредитировать в суде. Но когда обвинители пригласили Джозефа взглянуть на документы, тот был поражен, увидев копии подлинных записей Мурадяна. Хуже всего было то, что в документах наглядно присутствовали расчеты, имевшие смысл только в связи с парковками.
Гэри Линч смотрел на низкие крыши Вашингтона из широких окон своего углового кабинета. До Рождества оставалась всего неделя, но думал он совсем не о предпраздничных покупках. Он чувствовал, что в следствии по делу Bank Leu наметился перелом. В конце предыдущей недели Линч был заинтригован телефонным звонком от Харви Питта, который настоял на личной встрече. Линч знал, что Питт – ветеран КЦББ; он работал под руководством Питта, когда тот был генеральным юрисконсультом агентства. Он понимал, что если бы Питт не обладал какой-нибудь важной информацией, то он не стал бы настаивать на встрече с директором управления по надзору КЦББ.
Как ни странно, Джозеф не понимал, что в фирме господствует и поощряется другая, олицетворяемая Милкеном система ценностей: Drexel была ни чем иным, как корпоративным средством личного обогащения. Когда Джозеф попросил своих звезд» согласиться на меньшие премии, Блэк и его союзники выразили шумный протест. В итоге Джозеф все-таки уговорил Блэка принять привилегированные акции, хотя их количество стало предметом ожесточенного спора. Киссик оказался более сговорчивым и, помимо того, убедил принять предложение Джозефа сотрудников своего отдела. Сам Джозеф взял всю свою премию в 2,5 млн. долларов привилегированными акциями. Однако доля акций в премиальных, на которую согласились его подчиненные, в среднем не превышала 18%. Drexel сэкономила наличность всего лишь на 64 млн. долларов и выплатила свыше 200 млн. из капитала, в котором отчаянно нуждалась.
Линч пытался не выдавать своего нетерпения: «Джон, он с нами сотрудничает Мы получим деньги. Если мы начнем на него давить, все об этом узнают. Мы должны повременить с этим до завершения расследования».
КИ– 1, конечно же, был Сигел. Рано утром в четверг ему домой позвонил Дунай. «Сегодня на работе не появляйтесь, – приказал Дунай. – Поезжайте прямо в офис Джеда [Ракоффа]». По дороге в даунтаун Сигел понял, что от него потребуют сделать заявление о признании вины. Заключив сделку с обвинением, он знал, что ему придется признать себя виновным тогда, когда власти от него этого потребуют; он не мог «лезть со своим уставом в чужой монастырь», выбирая дату заявления.
«Да», – ответил Бэрд.
Была почти полночь, когда Дунай завершил процедуру ареста и отвел Ливайна в исправительный центр «Метрополитен» – федеральную тюрьму, примыкающую к зданию федерального суда на Фоли-сквер.
Застекленный кабинет Фримена на 29-м этаже находился в непосредственной близости от просторного операционного зала Goldman. Когда бригада вошла в кабинет, его хозяин, на лице которого читалась тревога, встал из-за стола. До прихода агентов он занимался тем, что спешно пытался привести в порядок незаконченные дела; во второй половине дни он собирался уехать домой, чтобы затем отправиться с семьей на длинный уик-энд Дня президента[88], в Скалистые горы для катания на лыжах.
Милкен заявил о своей невиновности через две недели, тайно войдя в здание Манхэттенского федерального суда за три часа до запланированного предъявления обвинения. Это была его первая встреча с судьей, которой поручили вести его дело, – Кимбой Вуд, недавно назначенной Рейганом. Молодая женщина с длинными, ниспадающими на плечи темными волосами, она отличалась мягкими манерами и живым умом. Ничто в ее послужном списке не говорило о том, каков будет ее подход к громкому делу о мошенничестве с ценными бумагами.
Ракофф позвонил Карберри; Стросс слушала разговор с параллельного телефона. Ракофф хотел быть полностью уверенным в том, что Сигела из-за чужой невнимательности не обвинят в лжесвидетельстве. Карберри признал допущенные ошибки и сказал, что обвинение найдет возможность их исправить. Ракофф испытал облегчение оттого, что Карберри не пытается свалить вину на Сигела. Карберри явно был не слишком озабочен услышанным.
Большая часть показаний Боски большому жюри касалась непосредственно элементов состава преступлений, в которых подозревался Малхирн; но 13 января Гейдж в какой-то момент захотел понять мотивы Боски и спросил его, почему он вообще занялся противозаконной деятельностью на пару с Малхирном. Ответ Боски стал наглядным отражением своеобразных движущих сил Уолл-стрит в середине восьмидесятых, когда преступная деятельность, очевидно, часто проистекала из общения между людьми на бытовом уровне, становясь при этом неотъемлемой частью их дальнейших взаимоотношений.
Когда судья Кимба Вуд сказала Милкену, что суд назначит ему адвоката, если он не может позволить себе нанять такового, в зале раздались смешки. Веселье сменилось унынием, когда Милкен начал читать вслух детальное признание в шести преступлениях: преступном сговоре с Боски, пособничестве и подстрекательстве к подаче ложных заявлений в связи с Fischbach, пособничестве и подстрекательстве к нарушению допустимого соотношения собственных и привлеченных средств, мошенничестве с ценными бумагами, выраженном в сокрытии права собственности на акции МСА, мошенничестве с целью обмана инвесторов Finsbury, а также пособничестве и подаче ложной налоговой декларации в сговоре с Дэвидом Соломоном.
17 декабря в 10 утра Питт и Роч явились в кабинет Линча. Линч пригласил на встречу юристов КЦББ, игравших в расследовании ведущую роль: Старка, Уонга, Соннентала и Пола Фишера. Линч поздоровался за руку с членами делегации от Fried, Frank и усадил всех за стол для совещаний.
Сигел сидел на кухне и разбирал покупки, сделанные им в уже привычной для себя роли домохозяйки, когда зазвонил телефон и его адвокат Одри Стросс сообщила ему о признании Фримена. Сигел был поражен. Ему не верилось, что он прошел через такое тяжелое испытание только ради того, чтобы Фримен сделал признание в одном преступлении, исключающее судебное разбирательство. А он-то надеялся, что скоро будет давать свидетельские показания в суде. Он собирался говорить только правду и был убежден, что присяжные ему поверят. Сигел рассчитывал, что в конечном счете ему будет вынесен оправдательный приговор, которого, по его мнению, он заслуживал, и общественность поймет, что он встал на путь исправления.
«Наверное, какой-то желудочный вирус, – сказал он. – Все произошло так неожиданно». Как только Сигел снова остался один, он позвонил Мартину Липтону – адвокату, по его мнению, наиболее близкому ему как в личном, так и в профессиональном плане. Секретарша Липтона в Wachtell сказала, что босс в Хьюстоне, но дала Сигелу номер, по которому того можно было найти.
Более интригующим было сделанное Джеффрисом разоблачение махинации, к которой Боски не имел никакого отношения. Джеффрис признался в том, что по просьбе другого, неназванного участника преступного сговора манипулировал ценой при вторичном размещении акций Fireman's Fund, осуществленном American Express. Кроме того, для возмещения этим человеком убытков, понесенных Джеффрисом при взвинчивании крупными покупками цены акций, были подготовлены счета-фактуры за фиктивные услуги. На фоне деяний, фигурировавших в признаниях остальных участников инсайдерского скандала, преступления Джеффриса в наибольшей степени относились к категории тех, которые в тот период были на Уолл-стрит совершенно обыденными. На этот счет адвокат Джеффриса заявил обвинению следующее: «Бойд обслуживал клиентов. Обслуживая клиентов, он преуспел. Правила, как видно, меняются».
Когда судья встала и покинула зал, Милкен не выказал никакой реакции, но члены семьи и друзья выглядели убитыми горем. Они бросились к нему, заслонили его от любопытных репортеров и быстро повели его к двери в задней части зала, ведущей в вестибюль.
Несколько дней спустя, когда Уилкис был дома и по-прежнему не находил себе места, раздался звонок в дверь. «К вам мистер Рэнди», – сообщил швейцар. Уилкис понял, что это Секола, и, вопреки совету своего адвоката, спустился, чтобы с ним встретиться. Они отправились в Риверсайд-парк. Секола выглядел возбужденным.
Джозеф задал несколько вопросов и поблагодарил Кёрнина за анализ. Доехав до места назначения, отеля «Марриотт маркуис» на Таймс-сквер, он вышел под проливной дождь. Теперь он был убежден, что Милкен – человек, опираясь на которого, он создал фирму своей мечты, – предал Drexel и 10 000 ее сотрудников. Пока Джозеф верил, что Милкен невиновен, он был готов ради него на все. Но он больше в это не верил.
Сначала Джозеф этому противился. Фракция Бэчелора Андерсена встретила идею Милкена в штыки. Милкен, однако, сделал особое ударение на том, что в трудные времена надо полагаться на «связи». Он сказал, что его собственные связи удерживают фирму на плаву, и, явно стараясь задеть самолюбие принадлежавших к отделу корпоративных финансов Бэчелора, Андерсена и их союзников с Восточного побережья, добавил, что Энгел, похоже, является единственным, кроме него самого, человеком в Drexel, который понимает, как вырабатывать в клиентах преданность.
Ливайн вкратце рассказал Уилкису о последних событиях. Среди прочего он сообщил, что после того как Майер впервые сказал ему о том, что КЦББ интересуется торговлей Кэмпбелла, он обратился за советом к Боски. Боски порекомендовал ему адвоката по имени Харви Питт. «Он вытаскивал меня из сотен подобных неурядиц», – сказал Боски Ливайну.
Заявление Флюменбаума будто пришпорило юристов КЦББ. Они неистово готовились к слушанию, снимая письменные показания под присягой с бывших работодателей Ливайна из Smith Barney, Lehman Brothers и Drexel, подтверждающие, что Ливайн имел доступ к конфиденциальной информации. Они собрали и тщательно проанализировали учетную документацию по его торговым операциям через Bank Leu и даже пригласили эксперта-графолога, который подтвердил идентичность почерка Ливайна на заявлении о поступлении на работу в Smith Barney почерку на расходных бланках Bank Leu.
Ливайн, казалось, был потрясен и обижен реакцией Уиллиса. «О, Боб, – сказал он, – ты хочешь сказать, что после всего, через что мы вместе прошли, мы больше не друзья?»
В офисе Robinson, Lake царило уныние. Больше всех расстроен вердиктом был, по-видимому, Кен Лерер, который с особенной горячностью предсказывал оправдание или, в худшем случае, отсутствие единогласия присяжных[102].
Звонок застал Майера врасплох, хотя он знал, что КЦББ заинтересовалась акциями, которыми Bank Leu торговал через Кэмпбелла, который все ему рассказал. Ранее Майер переговорил по этому поводу с Деннисом Ливайном, поскольку тот был клиентом, инициировавшим вышеупомянутую торговлю. Майер встревоженно рассказал Ливайну об интересе КЦББ к Кэмпбеллу. Ливайна это ничуть не взволновало. Он в свое время прошел через процедуру допроса по подозрению в инсайдерской торговле и сказал Майеру, что КЦББ ни до чего не докопается. Но теперь следователь КЦББ позвонил самому Майеру и попросил его дать подробную информацию о 28 сделках, осуществленных по поручению Ливайна. Стремясь выиграть время, Майер сказал, что КЦББ придется сделать письменный запрос. Он добавил, что ему необходимо проконсультироваться у адвоката, прежде чем он решит, как на этот запрос ответить.
Джон Малхирн не поверил своим ушам, когда ему позвонил один его друг из Канады, сообщивший, что Боски намерен признать себя виновным. Потом эта новость появилась на тикерной ленте. Малхирн остолбенел. Тикер еще не перестал отстукивать сообщение, а он уже перезванивал другу-канадцу. «Сукин ты сын, а ведь правда, – сказал он. – Я все еще в это не верю». Он позвонил своей жене Нэнси, которая собиралась отправиться с детьми в Диснейуорлд. «Ты не поверишь, – сказал он. – Айвен Боски – мошенник».
Джулиани хранил спокойствие. «Наши соображения таковы, – начал он. – У вас проблема. Чем скорее вы ее решите, тем лучше. И этот процесс не будет для вас безболезненным». Затем заговорил Карберри. Он затронул тему возможной уголовной ответственности Kidder, Peabody за деяния Сигела и напомнил о халатности ее служащих, вскрывшейся на суде над Уайненсом, в том числе о тех нарушениях, которые последний сделал достоянием гласности в своей книге. После этого Карберри выдал сногсшибательную новость: проблемы Kidder, Peabody отнюдь не ограничиваются преступлениями Сигела. Правоохранительные органы располагали сведениями о «парковках» акций с участием Дональда Литтла (связанного с Боски брокера Kidder, Peabody в Бостоне), одного из руководителей отдела торговли обыкновенными акциями Kidder и, что самое поразительное, президента Kidder Джека Роша.
Выполняя поручение Дрю, Снайдер бегло просматривал данные счетов Хофера и Зубиллаги в Merrill Lynch. «Вот дерьмо», – сказал вдруг Снайдер, перебив говорящего Дрю.
Уилкис был потрясен, хотя речь шла о событии, которое он много раз рисовал в своем воображении. Он улетел в Омаху, но никак не мог подавить панику и сосредоточиться. В тот же вечер он позвонил своей жене Эльзе, которая сказала, что видела Ливайна во второй половине дня. Тот забирал сына из Епископальной школы – привилегированной частной школы в Манхэттене, которую посещал и сын Уилкиса. Ливайн, пробираясь сквозь толпу женщин, пришедших за детьми, и то и дело заявляя, что его «ложно обвинили», выглядел бодрячком. Он едва ли не наслаждался своей внезапной дурной славой, сказала Эльза. Для Уилкиса это было уже слишком. Неужели Ливайн не понимает, что их будущее под угрозой? Он решил, что должен вернуться и поговорить с Ливайном.
Бэрд считал, что продолжение расследования в отношении Princeton-Newport может дать положительные результаты. Руководители фирмы, возможно, действовали с Фрименом заодно и могли либо быть сами привлечены к суду, либо рассматриваться в качестве кандидатов на заключение сделки о признании вины с предоставлением иммунитета от уголовного преследования в обмен на улики и показания против Фримена. Как бы то ни было, Бэрду требовалась дополнительная информация, причем он не хотел, чтобы в фирме знали о том, что ею по-прежнему интересуется прокуратура. Поэтому он прибегнул к классическому следственному приему – поиску «обиженного» среди нынешних и особенно среди бывших сотрудников фирмы. Подходящий кандидат вскоре нашелся.
Свитинг смешался и пробормотал что-то невразумительное насчет того, что процедура перевода такой суммы ему точно не известна. Раздраженный Ливайн сказал, что он свяжется со своим багамским адвокатом и получит от него необходимые инструкции. Когда Ливайн, снабженный оными, перезвонил, Свитинг распорядился прислать их в письменном виде. Вот так: ни больше, ни меньше. Ливайн решил, что с Bank Leu ему больше не по пути. Он дал себе зарок, что в понедельник первым делом отправит в банк письменный приказ о выплате денег и перестанет иметь дело со все более непоследовательными швейцарскими банкирами.
Блэк, Киссик и Бэчелор быстро приняли сторону Флеминга. Блэк, не отличавшийся постоянством в обычных обстоятельствах, теперь, очевидно, приходил во все большее смятение при мысли о том, что Drexel бросит Милкена на произвол судьбы. В 4 часа пополудни, когда еще бушевали дебаты, позвонил Кэрролл. Попросив к телефону Кёрнина, он сказал: «Вам вот-вот предъявят обвинение».
«Он явно проделывал все это не один, – сказал Фримен о Ливайне. – Кто еще, по-твоему, в этом замешан?»
Милкен только что заключил самую невыгодную сделку в своей карьере. Романе и Бэрд изумлялись повороту событий, пытаясь понять, на что рассчитывает Милкен, действуя подобным образом. Возможно, Милкен как трейдер просто полагал, что извлечет наибольшую выгоду, проигнорировав конечный срок.
Отчаянное положение «пиар»-команды Милкена лучше всего, вероятно, иллюстрирует то, как ее члены поступили с письмом от одного из заключенных Ломпокской тюрьмы, адресованного Лаймену и адвокату Малхирна Томасу Пуччио, бывшему федеральному прокурору Бруклина. В письме, полном шокирующих подробностей, сообщалось, что Айвену Боски, который дает взятки тюремному начальству, разрешается иметь в тюрьме мужчину-любовника, что он занимается сексом и с другими заключенными и что для разнообразия его сексуальных утех в тюрьму привозят женщин. Несмотря на то, что письмо было написано осужденным уголовником, Лаймен позвонил Пуччио, заинтриговав его изложенными в письме «разоблачениями» и возможностью их использования во время перекрестного допроса Боски, который до сих пор считался в лагере Милкена главным свидетелем обвинения. Когда Пуччио усомнился в уместности приписываемых Боски сексуальных предпочтений и неразборчивости в связях, не говоря уже о достоверности письма в целом, Лаймен отмел его возражения. Для проверки содержащихся в письме утверждений Paul, Weiss наняла дорогое лос-анджелесское детективное агентство, состоявшее из бывших обвинителей. Денег не жалели. Пуччио провел собственное, независимое расследование. Как и следовало ожидать, никаких подтверждений изложенному в письме обнаружить не удалось.
Они обсудили возможные варианты, а потом Сигел осмелился высказать то, о чем было страшно подумать: «Ты же не считаешь, что он контактировал с Боски, не так ли?»
Исследования отдела ценных бумаг $2 000 000.
«Он у нас в руках, – без обиняков заявил Карберри. – Мы располагаем тремя свидетелями: Айвеном Боски, курьером, передававшим наличные, и свидетелем передачи. Мы считаем, что Сигел может нам кое в чем помочь». «Мы знаем о Фримене», – добавил он, немало удивив Ракоффа: это имя было известно ему из признания Сигела. Ракофф задал себе вопрос, не блефует ли Карберри.
Пока агенты протискивались вместе с Фрименом к выходу из штаб-квартиры Goldman, еще одна федеральная бригада прибыла в офис Kidder, Peabody на Гановер-сквер. Ричард Уигтон, сидя за письменным столом, поднял глаза и увидел на пороге своего кабинета на 18-м этаже секретаршу из приемной. «К вам мистер Морено», – сказала она.
«Нам не о чем беспокоиться, – радовался Ливайн, встретившись с Уилкисом после дискуссии. – КЦББ меня любит». Ливайн получил от Комиссии благодарственное письмо, подписанное Джоном Шэдом, и с гордостью показывал его коллегам, а также Майеру и Плечеру. Он спросил Уилкиса: «Стали бы они относиться ко мне с таким уважением, если бы у меня были неприятности?»
Они знали, что застали Сигела врасплох, и были полны решимости отыграться на нем за недавний позор. Они намеревались сохранить за ним только вклад в негосударственный пенсионный фонд и два дома. Сигел должен был отказаться даже от 10 млн. долларов в акциях и гарантированной премии от Drexel, которую агентство собиралось конфисковать.
Уже в начале 1990-х на Уолл-стрит произошли кардинальные перемены. Серьезно пострадав от повальных увольнений и экономического спада, равно как и от последствий вышеупомянутого скандала, Уолл-стрит сделала необходимые выводы. Вполне возможно, что многие участники скандала вышли из него с минимальными потерями, но их компании потерпели крах: Drexel обанкротилась, a Kidder, Peabody, ведущую борьбу за выживание, General Electric без лишнего шума выставила на продажу. Salomon Brothers, вовлеченная в скандал с казначейскими ценными бумагами, была в итоге оштрафована на 290 млн. долларовой ей тоже пришлось бороться за выживание. Новых уголовных преследований за серьезные правонарушения с ценными бумагами было немного, а поглощения, породившие так много преступлений, предпринимались крайне редко. Во всяком случае создавалось впечатление, что инсайдерская торговля и более изощренные разновидности мошенничеств с ценными бумагами стали гораздо менее распространенными.
«О, да, – посмеиваясь и вращая глазами, с нарочитым сарказмом сказал Салерно. – Несомненно».
В состояние Симы Боски также входит выручка от продажи в 1986 году отеля «Беверли-Хиллз» за 135 млн. долларов. Она являлась владельцем 47% акций отеля и выручила от своей доли немногим менее 65 млн. Таким образом, одни только акции товарищества Боски и отеля «Беверли-Хиллз» принесли ей порядка 165 млн.
Кроме того, записи на пленках вызвали новые сомнения в искренности Милкена. Через своих адвокатов из Paul, Weiss Милкен настаивал, что все обвинения в его адрес исходят от Боски и что в любой борьбе за доверие Боски заведомо обречен на поражение. Однако дело Princeton-Newport ничего общего с Боски не имело.
Он также понимал, что если будет решено использовать Боски в качестве тайного агента, то на первый план выйдут вопросы секретности. Карберри доверял Линчу и его ближайшим помощникам, но ничего не знал о членах Комиссии и их политических пристрастиях. Позвонив Линчу, чтобы сообщить о разрешении, полученном от Джулиани, он сделал упор на необходимость обеспечения абсолютной секретности. «Любую утечку информации я расценю как препятствование отправлению правосудия, – предупредил Карберри, – и всерьез подумаю над тем, чтобы выдвинуть обвинение».
Имея на руках показания Мурадяна и действуя по отлаженной схеме, власти быстро привлекли на свою сторону «двойника» Мурадяна в Drexel Чарльза Тернера и Дональда Болсера. Интересы обоих представлял Сеймур Злэнзер, адвокат по уголовным делам из Вашингтона, которого им порекомендовали Питер Флеминг и Артур Лаймен. Злэнзер с самого начала дал понять, что, если его клиентов будут допрашивать, те воспользуются Пятой поправкой.
После этого Романе, Дрю и Снайдер почти год не получали от Комиссии никаких известий. Насколько им было известно, КЦББ все никак не удавалось обнаружить таинственный источник информации о поглощениях. Поскольку бум поглощений продолжался, и у отдела надзора Merrill Lynch было все больше других забот, любопытное письмо из Каракаса было почти забыто.
«Да», – сказал он обычным голосом.
Поначалу адвокаты из Fried, Frank были огорошены. Зачем Майеру выходить из соглашения, если ему предлагают иммунитет в течение одного-двух дней дачи показаний? Ответ, судя по всему, крылся в таинственном переводе 5000 долларов в банк в горах Катскилл, запись о котором Майер заставил Плечера удалить из учета по его операциям. Деньги, как оказалось, были выплачены плотнику в Делхае, штат Нью-Йорк, который выполнил работу в зданиях, принадлежащих Кевину Барри. Это, по-видимому, связывало Майера с ВСМ и объясняло «проницательные» сделки Кэмпбелла и Барри, не подпадавшие под действие иммунитета, который планировалось предоставить Bank Leu. В этом Майер Питту так никогда и не признался. Майер, похоже, никогда полностью не доверял американским адвокатам или американской судебной системе, в которой те функционировали.
«Он у нас в руках, – без обиняков заявил Карберри. – Мы располагаем тремя свидетелями: Айвеном Боски, курьером, передававшим наличные, и свидетелем передачи. Мы считаем, что Сигел может нам кое в чем помочь». «Мы знаем о Фримене», – добавил он, немало удивив Ракоффа: это имя было известно ему из признания Сигела. Ракофф задал себе вопрос, не блефует ли Карберри.
Когда он отказался, они заказали сэндвичи. Рейч к ним и не притронулся. Теперь опрашивающие пошли по другому пути. Партнеры Рейча напомнили ему о том, что в течение прошедшей недели они стояли за него горой. Если Рейч лжет, это угрожает их репутации. Неужели теперь он предаст их, даже своего наставника, самого Липтона? Рейч опять расплакался. Кое-как взяв себя в руки, он принялся бессвязно говорить то о своей непростой юности, то о том, что ему всегда не хватало друзей, которых он теперь нашел в партнерах фирмы. Наконец, собравшись с духом, он попросил пять минут, чтобы все обдумать. Он решил выписать в свой блокнот все доводы за и против того, чтобы сказать правду. Ни одного довода против он не нашел. Внезапно ему стала невыносима мысль о дальнейшей лжи своим партнерам.