СИГЕЛУ БУДЕТ ВЫНЕСЕН

Вечером того дня, находясь вдали от телекамер и ток-шоу, сотрудники федеральной окружной прокуратуры и юристы КЦББ, благодаря усилиям которых все это и произошло, собрались в старомодном, недорогом ресторане «Харви'с Челси» на Западной Восемнадцатой улице на их первое и единственное празднество за четыре с лишним года. Некоторые из них никогда вместе не работали. Карберри, Линч и Бэрд «вернулись в строй», присоединившись к Кэрроллу, Фарделле, Старку, Коэну, Картушелло и другим ветеранам. Ни Джулиани, ни Романе там не присутствовали. Это был званый вечер для тех, кто никогда не был в центре внимания общественности.
«Сомневаюсь», – саркастически произнес Билл. Сигел повесил трубку.
«А я Билл», – сказал человек и выжидательно замолчал. В понедельник Дорис сообщила Сигелу, что звонил какой-то Билл, не пожелавший оставить номер. Вчера произошло то же самое. И в тот, и в другой день Сигел по своему обыкновению вернулся домой около 8 вечера. Он не стал долго думать о звонках; имя «Билл» ему ни о чем не говорило.
Нажим, оказываемый на Тернера с целью удержать его от подлинного сотрудничества, весьма наглядно характеризует шутка, облетевшая Drexel сразу после того, как стало известно, что Тернер, возможно, дает показания обвинению: «Кому в Drexel платят больше всех? Слуге Тернера, пробующему блюда перед подачей на стол»[87].
«Виновен, ваша честь», – тихо, но твердо произнес Сигел. Судья Уорд постановил, что приговор Сигелу будет вынесен 2 апреля, менее чем через два месяца.
На этом, однако, ее сотрудничество с Drexel не закончилось. Вскоре в Беверли-Хиллз прибыла рабочая группа из Robinson, Lake, возглавляемая Кеннетом Лерером, который ранее работал на Робинсон в Warner Amex. Целью визита была выработка стратегии. Прежде Робинсон работала только с респектабельными корпоративными клиентами. Лерер в свое время провел предвыборную кампанию баллотировавшейся в сенат бывшей «Мисс Америка» Бесс Майерсон, позднее оказавшейся вовлеченной в возбужденное муниципальными властями Нью-Йорка дело, которое назвали «неприятностью у Бесс» и по которому Майерсон была признана невиновной в неправомерной попытке повлиять на судью, разбиравшего дело о разводе ее любовника.
«Уолл-стрит джорнэл» и журнал «Форчун», напротив, впали в немилость к Robinson, Lake. Робинсон нанесла персональный визит в редакцию «Джорнэл», где встретилась с редакторами и репортерами и пригрозила им тем, что, когда дела Милкена и Drexel будут прекращены за отсутствием состава преступления (что, несомненно, произойдет), новость об этом будет передана в конкурирующую «Нью-Йорк Таймс» в отместку за недружественное освещение событий в «Джорнэл». Кроме того, лагерь Милкена, стремясь внести раскол в ряды «Джорнэл», предпринял безуспешную попытку привлечь на свою сторону одного из ее лос-анджелесских корреспондентов. «Форчун» был «отлучен» от Милкена за то, что назвал «пиар»-кампанию в его поддержку «абсурдной».
В среду, 11 февраля 1987 года, примерно в 4.30 пополудни Дунай и Паскаль пришли к Сигелу на квартиру, где он все еще жил в ожидании завершения ее продажи. В тот день Тейбор был уволен из Merrill Lynch – обстоятельство, позволявшее надеяться на то, что он станет более сговорчивым и готовым к сотрудничеству с правоохранительными органами. Следователи были разочарованы бесплодной деятельностью Сигела в роли тайного агента и начали терять терпение. Не прибавила им оптимизма и недавняя заметка в колонке слухов и сплетен одной нью-йоркской газеты. Сюзи из «Нью-Йорк пост» написала, что у Сигела, возможно, появились проблемы, связанные со следствием по делу Боски. Они понимали, что это только усилит подозрения насчет Сигела. Время истекало.
Сигелу в Нью-Йорке было одиноко, но он старался посещать приемы, ходил на работу, отвечал на звонки. В Drexel к нему за дополнительными объяснениями не обращались. Адвокаты фирмы из Cahill Gordon&Reindel периодически звонили Ракоффу и требовали все новых заверений в том, что Сигел не располагает сведениями ни о какой противозаконной деятельности в фирме. Вначале они пытались вытянуть из Ракоффа информацию о ситуации с Сигелом, Ракофф сказал лишь, что Сигел сделал «заявления», касающиеся «додрекселовского» этапа его карьеры, но вдаваться в подробности отказался. Руководство Drexel старалось не отвращать от фирмы тех, кто, возможно, сотрудничал с властями. В январе Сигел получил премию в размере 3 млн. долларов, которую передал в КЦББ.
Тем не менее иногда их усилия неизбежно пропадали даром. После того как Лерер потратил уйму времени на один текст от имени председателя совета директоров Warner Стива Росса, тот, несмотря на свою дружбу с Робинсон, отказался его подписать.
Теперь Бэрд угрожал тем, что большое жюри может по его инициативе в любой момент вынести вердикт о привлечении фирмы к суду на основании обвинительного акта. Он предъявил Джозефу ультиматум: Drexel должна была признать себя виновной в шести преступлениях и заплатить огромный штраф. Джозеф с тревогой прочел разоблачительную статью в «Уолл-стрит джорнэл» от 14 декабря, где говорилось, что Drexel приберегла чрезвычайный фонд в 700 млн. долларов– намного больше, чем, как считали обвинители, у нее есть. Бэрд немедленно повысил свое требование от 450 до 750 млн. Но главной проблемой в данный момент были не деньги. Выплата такой суммы не привела бы Drexel к банкротству. Даже на этой, поздней стадии переговоров их важнейший объект Милкен – до сих пор оставался за кулисами.
Брокеры Merrill Lynch обязаны торговать только через фирму, поэтому у Дрю был доступ к отчетности по счетам Хофера и Зубиллаги. Они действительно были брокерами в офисе Merrill Lynch в Каракасе, столице Венесуэлы, но их торговая деятельность не отличалась особенной активностью. Тем не менее в четырех или пяти случаях они оба торговали акциями, которые неожиданно резко выросли в цене. Эти эпизоды действительно вызывали подозрение. Дрю не рассчитывал, что расследование продвинется очень далеко, но все же передал письмо и распечатку отчетов о сделках одному из своих аналитиков, молодому сотруднику отдела по имени Стивен Снайдер.
Линч согласился встретиться на полпути домой, в Бостоне. «Так будет лучше», – сказал он.
Общая атмосфера конференции должна была дать понять, что Drexel и Милкена правительственное расследование ничуть не беспокоит Но, глядя на подавляющее большинство ее участников, слушая их выступления и помня о негативных последствиях шагов со стороны властей, этого сказать было нельзя; порой создавалось впечатление, что для полноты картины не хватает только погребального звона. Джозеф был осунувшимся; Молташ выглядел и того хуже. Напротив, все, что отличало Милкена – его энергия, поведение, внешность, – вселяло в других уверенность. Милкен «не выказывал никаких признаков угрызений совести, – сказал в интервью „Вашингтон пост“ один из участников конференции. – Полагаю, это означает что он либо невиновен, либо бессовестен».
Сигелу не надо было объяснять, что значит «своими силами». Он знал, на что способен Дунай. Спустя несколько недель после первоначальных допросов Дунай впервые говорил с Сигелом по телефону. Его голос, слегка искаженный телефонной связью, звучал до боли знакомо. Внезапно у Сигела мороз пробежал по коже. Он вспомнил. Он мысленно вернулся в тот осенний вечер, когда, находясь в спальне и глазея из окна на детскую площадку, он ответил на телефонный звонок.
Тем не менее круговая оборона, которую держали адвокаты и сторонники Милкена и Фримена, казалась неодолимой. Обвинители вызвали Джеймса Ригана, главу Princeton-Newport, чтобы он сам прослушал пленки; Бэрд считал, что есть значительная вероятность того, что Риган, столкнувшись со столь дискредитирующим его доказательством, капитулирует и согласится сотрудничать. Бэрд, однако, просчитался. Риган явился в прокуратуру в повседневной одежде и бейсбольной кепке с залихватским девизом: «БЫВАЮТ В ЖИЗНИ ОГОРЧЕНЬЯ». Он прослушал записи и ушел, никак на них не отреагировав. Его адвокаты сказали обвинителям, чтобы те не мешкали и выдвигали обвинения. Бэрд пригрозил привлечь Princeton-Newport к суду на основании RICO[96] – Закона о борьбе с организованной уголовной деятельностью и коррупцией, направленного против организованной преступности и предусматривающего значительную компенсацию за убытки. Риган, казалось, не был обескуражен и заявил, что будет бороться до конца.
«Виновен, ваша честь», – тихо, но твердо произнес Сигел. Судья Уорд постановил, что приговор Сигелу будет вынесен 2 апреля, менее чем через два месяца.
«О, да, – посмеиваясь и вращая глазами, с нарочитым сарказмом сказал Салерно. – Несомненно».
Сигел без труда продал дом в Коннектикуте (за 3,5 млн.) и квартиру в Нью-Йорке, которую купил первый же человек, ее осмотревший (за 1,5 млн.). Почти всю выручку «съели» недвижимость во Флориде, налоги и гонорары адвокатов. О том, что Сигелы переезжают во Флориду, не знал никто, но то обстоятельство, что они продали дом, навело соседей на мысль, что Сигел и Джейн Дей разводятся. Когда один сосед Сигела позвонил ему и бодро осведомился, не собирается ли тот продавать свой водный мотоцикл, Сигел пришел в ярость.
Питт и Роч встретились с Майером, Плечером и американским эмигрантом Ричардом Кулсоном – бывшим адвокатом в Cravath, Swaine&Moore, а ныне консультантом Bank Leu. Майер, очевидно, был за старшего, хотя Кулсон часто говорил от имени банка.
Мы хотим, чтобы Вы знали, что два Ваших сотрудника из офиса в Каракасе торгуют с внутренней информацией. Копия с описанием их сделок представлена в КЦББ отдельным письмом. Как сказно в том письме если мы клиенты не извлекаем выгоду из их осведомлености, то непонятно, кто контролирует торговлю банковских служащих. После Вашего расследования указаных обстоятельств мы предоставим имена инсайдров, написание ими собственоручно.
Он подчеркнул, что сотрудничество будет болезненным. Боски, по всей вероятности, ожидали публичное унижение и огромный штраф. Питт не хотел рисовать клиенту его будущее в розовых тонах. С другой стороны, сказал он Боски, обвинители точно не пойдут на уступки, если тот решит отстаивать свою невиновность. Процесс по его делу станет одним из крупнейших в истории страны, и власти ради его осуждения не поскупятся на затраты. Судебное разбирательство будет публичным, и этот опыт, может статься, нанесет ему и его близким колоссальный эмоциональный урон.
«Гениальность» Милкена заключалась, видимо, лишь в том, что он, сыграв на людской непредусмотрительности, заставил поверить в свою доктрину высоких прибылей при малом риске очень многих. Как сказал в 1991 году в интервью «Уолл-стрит джорнэл» Дэвид Шайбер, управляющий портфелем бросовых облигаций в Far West Financial Services и крупный клиент Милкена, «некоторые люди верили всему, что говорил Майк Милкен». Но, как оказалось, «держатели облигаций получили весь возможный риск и очень мало прибыли».
Чуть-чуть не дойдя до признания того, что Kidder, Peabody виновна в совершении преступления, Боссиди рассказал о проведенной аудиторами GE тщательной экспертизе, абсолютно непохожей на то очковтирательство, каковым, по мнению обвинителей, являлось расследование, проведенное Goldman, Sachs, и признал, что обнаружены «серьезные проблемы». Он особо подчеркнул, что GE купила фирму совсем недавно и ничего не знала об инцидентах, фигурирующих в расследовании. Предание фирмы суду на основании обвинительного акта могло полностью дискредитировать и, как следствие, разорить фирму, в результате чего 7000 ни в чем не повинных служащих остались бы без работы.
В пятницу, после тикерного сообщения о Боски, Кэрри Молташ заказал авиабилет до Лос-Анджелеса и поехал в аэропорт имени Кеннеди. На следующий день он встретился с Милкеном.
Джозеф и Кёрнин, не зная, чего ожидать, прошли вслед за Бэрдом, Кэрроллом и Фарделлой в здание суда, в одну из судейских комнат, оснащенную аудиоаппаратурой. Кёрнину и Джозефу выдали наушники. Им дали прослушать фрагменты пленок, изъятых из офиса Princeton-Newport, общей продолжительностью около 15 минут, и заключительная фраза, «Добро пожаловать в мир дерьма», прозвучала для них как гром среди ясного неба.
Когда дело дошло до создания фальшивых счетов, Плечер не смог заставить себя это сделать. Но одно изменение он все-таки внес. Майер настоял на том, чтобы Плечер удалил одну запись из отчетов по счету Майера. Таинственный пункт касался перевода 5000 долларов со счета Майера в Bank Leu в Delaware National Bank, находящийся в крошечном городке Делхае, штат Нью-Йорк, в горах Катскилл.
«Ты не поверишь, – сказал он, тяжело дыша, – но у меня только что был агент ФБР». Он объяснил, что агент расспрашивал его о Боски.
Для полноты объяснения подозрительных сделок оставалось решить щекотливую проблему «контролируемых счетов». Если, как утверждал Майер, он принимал все решения по инвестированию по счетам клиентов банка, давших деньги в управление, то, по логике вещей, в счетах множества клиентов должны были остаться записи об этих сделках. Однако подозрительные сделки были зафиксированы только по одному счету, Diamond Holdings. Даже при сокрытии наименования данного счета алиби «контролируемых счетов» неизбежно рухнуло бы, и подозрение сфокусировалось бы на единственном счете и личности его владельца. Ливайн был уверен, что банку никогда не придется для самооправдания перед КЦББ делить сделки на несколько счетов, но теперь Питт и Роч, нанятые банком адвокаты, требовали записи по счетам в поддержку версии Майера. Ливайн и Майер настаивали, чтобы Плечер внес изменения в компьютерную базу данных, создав 10 фиктивных счетов, владельцы которых якобы торговали теми же акциями, что и Ливайн. Майер заверил Ливайна, что они об этом позаботятся.
«Ну, мой человек ничего не помнит, – сказал Милкен, очевидно, имея в виду Тернера. – А твой?» Боски воспринял это как скрытое указание заставить Мурадяна уничтожить все соответствующие записи. Милкен и Боски расхаживали взад и вперед, и Боски старался подтолкнуть Милкена к более конкретному подтверждению их махинаций.
Но эйфория длилась недолго. «В Берлине устраивались вечеринки в самом конце войны, не так ли?» – спросил один вице-президент Drexel по окончании торжества. Когда наутро некоторые должностные лица Drexel еще мучались похмельем, Кёрнину позвонили из федеральной прокуратуры для, как было сказано, «проверки здравомыслия». Кёрнин и Кэрролл сошлись на том, что возможен дальнейший компромисс. Вечером они слегка сократили разрыв: было решено, что от Drexel не потребуется признавать вину Милкена; ей будет разрешено заявить, что она «не может опровергнуть» обвинения, выдвинутые против него и ее самой; ей не придется отказываться от права своих адвокатов не разглашать информацию, полученную от клиента. Но от фирмы требовалось сотрудничать против Милкена, признать себя виновной в шести преступлениях, включая многочисленные правонарушения, связанные с Боски, и уплатить 650 млн. долларов. И в одном, последнем пункте обвинение оставалось непреклонным: фирме не разрешат выплатить Майклу и Лоуэллу Милкенам их премиальные, и либо братья уйдут из фирмы по собственному желанию, либо их уволят.
Ропот в Kidder, Peabody, вызванный известными событиями, не шел, однако, ни в какое сравнение с тем взрывом негодования, что последовал через месяц. 12 мая двое обвинителей, в ведении которых находилось дело, – явно удрученный Картушелло и еще один помощник федерального прокурора, Джон Макинэни, – предстали перед назначенным на дело судьей Луисом Л. Стэнтоном и заявили, что им требуется дополнительное время для подготовки к процессу. Макинэни признал, что обвинение, похоже, «проявило недальновидность» и поторопилось с нашумевшими арестами, и добавил: «Нас могут обвинить в продолжении судебного дела без достаточных на то оснований».
Но, по мере того, как подрывался основной бизнес Integrated, она постепенно превращалась в карточный домик – микрокосм всей империи бросовых облигаций. Вливания новых долговых обязательств могли скрывать ее финансовое вырождение только до определенного момента. Осознав это, Милкен в декабре 1988 года лично организовал дополнительную эмиссию обыкновенных акций и приобретение контроля над еще одним порабощенным» клиентом – ICH Corporation, страховой компанией со штаб-квартирой в Луисвилле (которая в конечном итоге выкупила долю Зайсов). Типичный маневр Милкена – поддержка эмитента бросовых облигаций, положение которого ухудшается, – на сей раз не удался из-за затруднительных обстоятельств в связи с расследованием и заявлением Drexel о признании вины. Сделка с ICH так и не была закончена. Без Милкена сейлсмены из Беверли-Хиллз не могли рассчитывать на то, что им удастся продать больше бросовых облигаций Integrated, и компания неуклонно скатывалась к кризису ликвидности.
«Я посмотрю, что можно для тебя сделать», – сказал наконец Липтон. Сигела приободрила даже эта маленькая трещинка в ледяном фасаде Липтона.
Обвинители наконец получили хоть какое-то подтверждение. Конечный же результат превзошел все их ожидания. Брозенс был немедленно опрошен адвокатами Goldman, Sachs и Фримена и повторил свое дискредитирующее признание. Адвокатов охватила тревога. Ознакомившись более года тому назад со статьей в «Уолл-стрит джорнэл», где приводилась вышеупомянутая фраза Сигела, они предположили, что «Джорнэл» получила эту информацию от государственных обвинителей, пытавшихся таким образом оказать давление на Фримена. Это, по их мнению, означало, что у обвинителей наверняка есть источник информации – возможно, Сигел, – который рассказал им про разговор с Фрименом.
Утром в среду, 21 ноября 1990 гада, Милкен вернулся в тот же зал судебных заседаний, где ранее сделал заявление о признании вины. Позади него в первом ряду сидели его жена, мать и брат Лоуэлл, Кен Лерер и Ричард Сэндлер. Лаймен зачитал выдержки из писем в защиту Милкена и попросил суд о снисходительности. Милкен слушал его, время от времени вытирая слезы. Фарделла, обвинитель в суде, настоятельно попросил назначить Милкену срок тюремного заключения, дабы удержать потенциальных преступников от правонарушений такого рода. В подготовленном для слушания меморандуме сотрудники прокуратуры подвергли Милкена жесточайшей критике, охарактеризовав его деяния как «классический пример преднамеренного мошенничества, обмана и коррупции в крупнейших масштабах», и утверждали, что «преступления Милкена являются квинтэссенцией жадности, высокомерия и предательства», частью «тщательно продуманного сговора ради получения власти и обогащения».
31 июля, когда присяжные заседатели вернулись в зал суда, Зарзеки, один из главных фигурантов по делу, широко улыбнулся и показал зрителям большие пальцы рук. Приподнятое настроение улетучилось, как дым, когда старшина присяжных вынес вердикт: подсудимые признаны виновными по 63 из 64 пунктов. Жены многих подсудимых плакали.
«Ты ничего не знаешь об уплате 5,3 миллиона долларов», – категорически заявил Милкен. Молташ не знал, что сказать. Замечание Милкена прозвучало, как утверждение, а не как вопрос. Но ему было известно об уплате. Он спросил Милкена, был ли тот «осторожен» во время октябрьской встречи с Боски в отеле «Беверли-Хиллз». Милкен выглядел обеспокоенным. Он ответил, что, как ему теперь кажется, был «недостаточно осторожен».
Дал поделился новостью с Лоуэллом Милкеном. Тот нашел Майкла за рабочим столом, пригласил его в свой кабинет и велел Далу рассказать все заново. Внезапно Майкл Милкен смертельно побледнел, будто, как показалось Далу, увидел привидение. Отныне, сказал Милкен, вести дела с Боски нужно очень осторожно, не исключая, что все его разговоры прослушиваются. Но когда Боски позвонил и изъявил желание встретиться с Милкеном в середине октября, тот согласился.
Выйдя из дома без пальто, Малхирн, одетый по обыкновению в брюки цвета хаки и рубашку «поло», потратил день на пеший переход от Бэттери-парка, что на самом юге Манхэттена, до Гарлема и Вашингтон-Хантс в северной оконечности острова. Спроси его кто, зачем он это делает, он бы не ответил. Раньше с ним ничего подобного не случалось. Он перестал принимать свою обычную дозу лития из-за побочного действия препарата на внутренние органы. Ему хотелось покончить с собой. Не принимая лекарство, он вскоре пришел к выводу, что у него, похоже, начинается период «дурного настроения», который периодически, раз в четыре года, прерывал его маниакально бурную деятельность.
Октябрьский «миникрах», как его быстро окрестили на Уолл-стрит, приносил неприятности дольше, чем драматичный кризис октября 1987 года. Вслед за Integrated и Campeau другие эмитенты бросовых облигаций начали с пугающей регулярностью отказываться от своих обязательств. Условия погашения и выплат процентов в сделках по привлечению значительных заемных средств, особенно в тех, что были завершены в безумные дни, предшествовавшие краху 1987 года, позволяли скрыть лежащее в их основе инвестиционное безрассудство, часто за счет выпуска так называемых облигаций «с нулевым купоном», «добровольных платежей» и «льготных периодов», которые не требовали никаких выплат в течение нескольких лет. И вот настало время платить. Весь рынок бросовых облигаций начал рушиться по мере того, как компании признавались, что не могут выполнить обещания, которые они с такой готовностью давали всего несколько лет тому назад.
Есть вещи, о которых я вам никогда не рассказывал, – сказал явно встревоженный Секола, – кое-что о моей подружке».
Кампания приносила Robinson, Lake весьма ощутимый доход: фирме, согласно заключенному соглашению, полагался ежемесячный авансовый гонорар в 150 000 долларов, который на практике ею часто превышался. Когда партнер Уолтер Монтгомери выразил обеспокоенность тем, что фирма, представляя известного подозреваемого, может дискредитировать себя в глазах наиболее престижных крупных компаний – своих потенциальных клиентов, он не встретил поддержки. В Robinson, Lake, как и среди адвокатов Милкена, вероятность того, что он действительно нарушал закон, даже не обсуждалась. Сама мысль об этом считалась еретической. Робинсон время от времени внезапно устраивала то, что сотрудники фирмы называли «тестами на преданность» Милкену. Когда однажды во второй половине дня Дэвид Гилмен, один из служащих, работавших на Милкена, совещался с Лерером, Робинсон вошла в кабинет Лерера и пристально уставилась на Гилмена.
Вскоре после конференции Drexel наконец завершила переговоры с КЦББ, и были обнародованы условия урегулирования. В мировом соглашении с множеством пунктов КЦББ разве что не возглавила Drexel. Наиболее ошеломляющим было заявление о том, что Джон Шэд, недавно оставивший пост председателя КЦББ, станет председателем правления Drexel. Джозеф оставался главным управляющим. От одобренных КЦББ руководителей Drexel требовалось критически изучить все направления деятельности фирмы. Drexel выиграла битву за сохранение высокодоходного отдела в Беверли-Хиллз, но урегулирующее соглашение по-прежнему содержало пункт об отчуждении Милкена и Лоуэлла и требовало от Drexel выкупить у них обыкновенные акции фирмы и больше не иметь с ними никаких дел.
оператор присваивания 1с В пятницу, 15 декабря, Джозеф, стремясь добиться поддержки урегулирования, предпринял последний раунд переговоров с окружением Милкена. Примерно в 5 часов пополудни он приехал в Paul, Weiss, чтобы встретиться с Лайменом. На более позднее время у него была запланирована встреча с Энгелом. Хотя Энгел не был членом правления и даже официально не состоял в фирме, Джозеф без труда распознал в нем главаря промилкеновской фракции.
«Боже мой», – произнес Тед Ливайн, когда узнал, что Боски стал объектом расследования. Он тоже прервал свой отпуск и вернулся в Вашингтон.
Заявление Флюменбаума будто пришпорило юристов КЦББ. Они неистово готовились к слушанию, снимая письменные показания под присягой с бывших работодателей Ливайна из Smith Barney, Lehman Brothers и Drexel, подтверждающие, что Ливайн имел доступ к конфиденциальной информации. Они собрали и тщательно проанализировали учетную документацию по его торговым операциям через Bank Leu и даже пригласили эксперта-графолога, который подтвердил идентичность почерка Ливайна на заявлении о поступлении на работу в Smith Barney почерку на расходных бланках Bank Leu.
Блэк и Аккерман не угрожали напрямую, что они уйдут из Drexel в случае, если фирма признает себя виновной, но и не исключали такой возможности. В конечном счете Джозеф добился от них преданности фирме единственным доступным для себя способом: он ее купил. Цена Аккермана составила 100 млн. долларов, которые Джозеф пообещал ему в качестве вознаграждения за удачное завершение сделки с RJR. Блэку и Кисейку также были обещаны необычайно щедрые премиальные.
На одном из доприговорных слушаний под председательством судьи Роберта Уорда Ракофф привел доводы в пользу смягчения наказания, и Уорд отнесся к его словам с видимой благосклонностью. Картушелло тоже ратовал за снисхождение. В отчете о следствии по делу, который для Сент-Эндрюс-плаза был, по-видимому, беспрецедентным, версия обвинения являлась, пожалуй, более благоприятной для Сигела, чем та, которую представил Ракофф. Обвинители похвалили Сигела, назвав его «заслуживающим доверия и надежным» свидетелем, сотрудничавшим, несмотря на «интенсивную кампанию по обливанию грязью».
«У меня ордер на ваш арест, выданный федеральными властями, – сказал Дунай. – Вы арестованы». Подчиняясь указаниям Дунана, Фримен наклонился вперед и положил руки на стол. Дунай обыскал его в поисках оружия и вынул все из карманов. Фримен молчал. Инцидент вызвал некоторое смятение в торговом зале; трейдеры вытягивали шеи, чтобы лучше разглядеть происходящее.
В «укрытии» Милкена, столь тщательно возведенном и охраняемом Williams&Connolly и Paul, Weiss, зазияла огромная дыра.
В конце концов арбитражеры отомстили. Ровно через неделю после заявления о Боски, 21 ноября, «Вашингтон пост» опубликовала на первой полосе статью под заголовком «УОЛЛ-СТРИТ СУРОВО КРИТИКУЕТ АКЦИЮ КЦББ: ХОДЯТ СЛУХИ, ЧТО АГЕНТСТВО ПОЗВОЛИЛО БОСКИ ЗАБЛАГОВРЕМЕННО РАСПРОДАТЬ СВОИ АКЦИИ». Для юристов КЦББ статья обернулась кошмаром.
Рыжеволосый и уже лысеющий в свои 30 лет, Гардинер был сейлсменом, заменившим Кэри Молташа, когда тот в 1985 году перевелся в Нью-Йорк. Он работал на Алана Розентала, одного из ближайших сторонников Милкена, в отделении конвертируемых ценных бумаг.
Джозеф пытался объяснить обвинителям тонкий механизм деятельности фирмы, но годы открытого вызова правоохранительным органам и информационной войны с ними теперь принесли свои плоды. Обвинители испытывали к преданным сторонникам Милкена главным образом презрение. То обстоятельство, что даже накануне капитуляции Drexel продолжала настаивать на смягчении вины Милкена, приводило их в ярость. Drexel, не желая опротестовывать позицию Милкена, упорно не желала открыто признать, что выплата 5,3 млн. долларов была частью подпольных махинаций с Боски. Она не хотела увольнять Милкена. Она по-прежнему намеревалась выплатить Милкену причитавшееся ему в том году вознаграждение в размере свыше 200 млн. долларов.
Drexel незамедлительно сделала заявление. «Мы целиком и полностью поддерживаем Майка Милкена, – сказал представитель фирмы. – Он наш коллега, друг и тот человек, который внес гигантский вклад в процветание этой страны». Но никакие заявления Drexel были не в состоянии устранить тот ущерб, который Милкен нанес себе и фирме, воспользовавшись Пятой поправкой. Это, разумеется, было его конституционным правом, но и общественность была вправе задать себе вопрос, почему Милкен пошел на это, если он, как он сам утверждает, невиновен.
Джон Крудел, репортер «Нью-Йорк Таймс», позвонил Сигелу и спросил, правда ли то, что у него неприятности.
Кёрнин сказал Джозефу, что, по его мнению, такой иск не принесет Drexel ничего, кроме вреда. Джозеф согласился. Он считал эту идею верхом абсурда, еще одним примером того, что Лаймен ставит интересы Милкена выше интересов Drexel. Джозеф обнаружил, что после всего того, что было сказано и сделано, Милкен и его адвокаты не стремятся подавать иск по собственной инициативе. Лаймен был для этого слишком умен.
Сигелу не надо было объяснять, что значит «своими силами». Он знал, на что способен Дунай. Спустя несколько недель после первоначальных допросов Дунай впервые говорил с Сигелом по телефону. Его голос, слегка искаженный телефонной связью, звучал до боли знакомо. Внезапно у Сигела мороз пробежал по коже. Он вспомнил. Он мысленно вернулся в тот осенний вечер, когда, находясь в спальне и глазея из окна на детскую площадку, он ответил на телефонный звонок.
Джозеф чувствовал себя униженным и с ожесточением напустился на своих юристов. Оглядываясь на события, приведшие к слушаниям в конгрессе, он пытался понять роль, отведенную ему окружением Милкена. Неужели из него хотят сделать козла отпущениям Чьи интересы на самом деле защищают адвокаты Милкена? И что это за история с товариществами Милкена! Теперь Джозеф засомневался в искренности последнего. Только один из юрисконсультов Джозефа, его личный адвокат Аира Миллстайн все это время предупреждал его о возможности осуждения Милкена. Когда Джозеф отказался принять во внимание совет Миллстайна об отставке, адвокат так разозлился, что пригрозил сложить с себя полномочия. Возможно, теперь Джозеф думал, что Миллстайн был прав.
«Оспаривать предъявленные мне обвинения, ссылаясь на формальные несообразности, означало бы лишь продлить страдания моей семьи. Это также означало бы упорное нежелание признать свою вину. Я преступил закон и раскаиваюсь в содеянном, а не ищу оправданий». Ливайн обнародовал достигнутое им соглашение с КЦББ: он согласился вернуть государству 11,6 млн. долларов, сохранив за собой квартиру, машину и еще кое-какое имущество, и был навсегда отстранен от работы в индустрии ценных бумаг.
«Я сознаю, что своими действиями я причинил боль самым близким для меня людям, – сказал Милкен, с трудом подбирая слова. – Я искренне сожалею…» Тут его речь оборвалась, и он начал падать вперед. Лаймен и Флюменбаум бросились ему на помощь. Поддерживаемый ими, он закрыл лицо руками и зарыдал. Под высоким кессонным потолком[106] зала суда он вдруг показался очень маленьким и слабым.
Питт чувствовал, что нельзя терять ни минуты. Как только он получил от Боски необходимые гарантии, он связался с КЦББ и, наведя справки о местопребывании Линча, позвонил ему в Мэн. 27 августа Старк и еще один юрист КЦББ вылетели из Вашингтона в Бостон; Питт, Роч, Ливайн и Макко прилетели туда из Нью-Йорка. Все они встретились с Линчем в комнате без окон, служившей библиотекой в маленьком региональном офисе КЦББ, расположенном Над «Бостон гарден», штаб-квартирой баскетбольной команды «Келтикс».
Ранее GE уже направила в Kidder, Peabody группу своих аудиторов для тщательной экспертизы ее финансовых показателей и механизмов внутреннего контроля. GE немедленно сконцентрировала деятельность аудиторской группы на расследовании инкриминируемой фирме инсайдерской торговли. Kidder, Peabody сформировала собственную рабочую группу, в которую вошли Джон Гордон, друг Сигела Питер Гудсон и злополучный[89], внутрифирменный адвокат Роберт Кранц. Когда они приступили к работе, фирму охватили страхи, по большей части не высказываемые вслух. Могло ли случиться так, что Сигел вовлек других, особенно Денунцио? Что это за история с арбитражем в Kidder, Peabody? Некоторые служащие были ошеломлены уже тем, что в фирме вообще есть арбитражный отдел. Сосредоточенно изучая учетные документы, аудиторы регистрировали и подсчитывали сделки, классифицируемые ими как «подозрительные» и «сомнительные». Хэл Рич узнал, что всего за несколько дней в категорию «подозрительных» попало свыше 100 операций.
Пока директора выходили в угрюмом молчании из конференц-зала, Джозеф вернулся в свой кабинет и сделал самый непростой телефонный звонок за всю свою карьеру: он позвонил Милкену в Беверли-Хиллз и говорил с ним примерно 10 минут. Когда Джозеф сообщил ему результат голосования правления, Милкен сказал, что он уже узнал его от своих адвокатов. «Разве я не невиновен, пока моя вина не доказана! Разве это не свободная страна?» – настойчиво спрашивал Милкен.
В конфиденциальном отчете, переданном в прокуратуру и КЦББ во время урегулирования обвинений, Боски сообщил, что после уплаты штрафа в размере 100 млн. долларов у него остается активов примерно на 25 млн. При том, что он богач почти по любым меркам, значительная часть его капитала помещена в недвижимость, среди которой дом на Лазурном берегу в совместном владении с Хушангом Уэкили, квартира в Париже и квартира в кондоминиуме «Яхт харбор тауэрс» в Гонолулу, купленная в 1986 году, незадолго до заключении сделки о признании вины, за 2,9 млн. долларов. Позднее Боски сообщил, что после раскрытия сведений об активах он истратил порядка 5 млн. на адвокатов, что он безработный и что доходы от остатков его состояния не позволяют ему жить с тем комфортом, к которому он привык в 80-е.
«Я люблю тебя, как брата», – несколько раз сказал он Уилкису. «Я буду разорен, – продолжал он. – Мне насрать на бизнес. Все свои большие сделки, мать их, я уже заключил. Но моя жизнь утратила смысл. Я не увижу, как мой сын станет бар-мицвой». Впервые за все время общения с Уилкисом Ливайн чуть не плакал.
Линч позвонил Карберри, который в свою очередь поднял на ноги Томаса Дунана – следователя и специального представителя службы федеральных судебных исполнителей в отделе мошенничеств. Дунай, которому было далеко за 40, выглядел как боксер-любитель. Семь его родственников работали в подразделениях по обеспечению законности. Он и юристы КЦББ трудились круглые сутки весь уик-энд, составляя ходатайства о замораживании активов Ливайна, (для подачи в суд и в Bank Leu), в соотвествии с запретительной гражданско-правовой нормой и подготавливая ордер на его арест. Для экономии времени в качестве основания для ареста было указано лишь препятствование отправлению правосудия, благо у прокуратуры и КЦББ имелись на этот счет обстоятельные показания Плечера. Юристы КЦББ ознакомили Дунана с результатами следствия, и он подписал аффидевит[81], с изложением фактов по делу.
Той осенью Крейг Когат, работавший в одном офисе с Ричардом Сэндлером, испытывал все большее беспокойство в связи с выплатами ряду руководимых Милкеном товариществ, которые он должен был произвести. Особенно его тревожила компания MacPherson Partners. Милкен организовал это товарищество, чтобы держать варранты на покупку акций Storer, что являлось частью сделки с вынужденным выкупом, принесшей, как известно, весьма ощутимый доход Сигелу, Фримену, KKR, Милкену и Drexel.
Итог процесса по делу Малхирна неудивителен. Сам ход событий, ставших предметом расследования, говорит о том, что Малхирн манипулировал рынком не по собственной воле – он был марионеткой Боски. В чем Малхирн был действительно виновен, так это в парковках, по которым присяжные не вынесли единогласного решения. Отмена части вердикта по делу Princeton-Newport и аналогичные решения по другим делам о преступлениях с ценными бумагами имеют под собой по большей части формально-юридические основания. Но обвинители, столкнувшись с беспрецедентными по своим масштабам преступлениями на Уолл-стрит, отчаянно стремились добиться осуждения обвиняемых практически на любом основании, и в ряде случаев им этого, в силу объективных причин, сделать не удалось.
Хотя признание по шести пунктам грозило Милкену лишением свободы почти на 30 лет (осуждение на процессе по большему числу пунктов означало соответствующее увеличение максимально возможного срока), его адвокаты в разговорах с ним преуменьшали вероятные сроки заключения. Однажды Лаймен пригласил других адвокатов Милкена – Флюменбаума, Сэндлера, Армстронга и Литта – на совещание и попросил каждого из них оценить возможные сроки заключения в случае, если Милкен выйдет на процесс и будет осужден, и в случае признания в шести преступлениях до суда. Никто, кроме Литта и Флюменбаума, не «дал» Милкену больше года тюрьмы при осуждении на процессе. Флюменбаум «дал» 5 лет. Литт привлек к себе свирепые взгляды остальных, «дав» Милкену от 15 до 20 лет, если тот выйдет на процесс, и от 3 до 10 лет при заключении сделки о признании вины. «Он ни за что не получит меньше, чем Боски», – тихо сказал Литт.
Через неделю после предъявления Милкену обвинения, когда свыше 3000 человек прибыли в «Беверли-Хилтон» на Бал хищников 1989 года, его преданные сторонники снова вступили в конфликт с Джозефом из-за видеофильма, посвященного их кумиру. Возглавляемые Лоррейн Спэрдж, они встретились с Джозефом в его гостиничном номере и сказали, что демонстративно откажутся от участия в конференции, если он не разрешит показ фильма. Джозеф вновь оказался перед неразрешимой задачей руководства фирмой, в которой преобладало влияние Милкена. Как уже не раз случалось в прошлом, он пошел на попятный. В четверг вечером фильм, задуманный как эмоциональная дань, был показан. Происходящее на экране сопровождалось закадровыми комментариями самого Милкена и волнующей музыкой. Даже не присутствуя на Балу хищников, Милкен оставался его звездой.
Обходительность судьи Вуд не заслоняла того факта, что в своей речи она опровергала один довод защиты Милкена за другим. Адресуясь к Милкену, она недвусмысленно заявила, что не в меру рьяная забота об интересах клиентов не является оправданием преступной деятельности и что несовершение им более очевидных преступлений объясняется, возможно, тем, что он «был готов совершать только те преступления, вероятность раскрытия которых крайне мала». Она сказала, что обнаружила доказательства того, что Милкен препятствовал отправлению правосудия. С другой стороны, она сказала, что сведения, якобы подтверждающие заявление Милкена о том, что львиная доля его бизнеса была абсолютно легальной, «скудны и сомнительны».
В конце концов арбитражеры отомстили. Ровно через неделю после заявления о Боски, 21 ноября, «Вашингтон пост» опубликовала на первой полосе статью под заголовком «УОЛЛ-СТРИТ СУРОВО КРИТИКУЕТ АКЦИЮ КЦББ: ХОДЯТ СЛУХИ, ЧТО АГЕНТСТВО ПОЗВОЛИЛО БОСКИ ЗАБЛАГОВРЕМЕННО РАСПРОДАТЬ СВОИ АКЦИИ». Для юристов КЦББ статья обернулась кошмаром.
Джозеф испытывал тревогу. Он сумел помешать Блэку профинансировать разорительно дорогостоящее тендерное предложение о поглощении клиента Drexel Беннетта Лебоу компании Prime Computer и попытался обуздать Аккермана после убыточного частного размещения облигаций Paramount Petroleum, обошедшегося Drexel в 50 млн. долларов. Аккерман был взбешен и, невзирая на гарантированные ему 100 млн. долларов, прекратил всякую активную деятельность. Он перевелся в лондонский офис – якобы для развития возможностей ведения бизнеса в Европе. Однако коллегам Аккерман сказал, что планирует начать работу над книгой. В Беверли-Хиллз распространилась карикатура, на которой Аккерман, спасаясь бегством, ночью перелезает через стену с большим мешком денег.
Когда замечания судьи Вуд стали более критическими, Милкен, казалось, был поражен ее словами. «Когда человек, обладающий такой властью в финансовом мире, как вы, стоящий во главе важнейшего отдела одного из влиятельнейших инвестиционных банков страны, неоднократно вступает в преступный сговор о нарушении и нарушает законы о ценных бумагах и налоговые законы ради приобретения еще больных власти и богатства для себя и своих состоятельных клиентов, когда он совершает финансовые преступления, которые особенно трудно раскрыть, требуется длительный срок тюремного заключения как средство сдерживания других, – продолжала она. – Такие злоупотребления служебным положением руководителем вашего ранга и привлечение к противоправной деятельности подчиненных являются тяжкими преступлениями, за которые полагается суровое наказание, подразумевающее причинение неудобств и посрамление путем изоляции от общества».
После того как Питт и остальные адвокаты Боски ушли, юристы КЦББ громко закричали от радости, похлопали друг друга по спине и разве что не взобрались на стол и не сплясали.
Между скандалами 1920-х и их аналогами в 1980-е прошло шестьдесят лет. Если Уолл-стрит избежит еще одной серьезной угрозы собственной честности в течение хотя бы половины данного промежутка времени, возмездие, кульминацией которого стало осуждение Милкена, подтвердит свою историческую ценность.
Дрю и Снайдер были заинтригованы. Зачем брокеру из Каракаса выписывать чек нью-йоркскому брокеру? Снайдер, как обычно делается в подобных случаях, должен был бы вызвать Хофера и Зубиллагу для разъяснений, но подобная тактика расследования часто неэффективна из-за внешне правдоподобных отговорок допрашиваемых. Поэтому Дрю затребовал копии личных дел обоих каракасских брокеров и Кэмпбелла, а также выписки по счету Кэмпбелла.
Линч знал, что возбуждение дела против Боски даже при содействии Ливайна – задача не из легких. Линч всегда считал, что арбитражеров трудно уличить в инсайдерской торговле. Их бизнесом была торговля на слухах и открытой информации о фондовом рынке. Наличие у Боски крупных позиций в большинстве компаний-мишеней не являлось чем-то из ряда вон выходящим. Он наверняка располагал огромным количеством легальных сведений, на которые мог сослаться как на первопричину своих покупок. И все же инстинкт подсказывал Линчу, что нужно продолжить расследование и даже передать дело в суд, несмотря на малую вероятность удачного исхода.
Питт впервые встретился с Майером 18 сентября в офисе Fried, Frank в нижней части Манхэттена. Хорошо одетый Майер был спокоен и обаятелен и производил впечатление светского и уверенного в себе человека. Его очаровательная жена была моложе и выше него.
Drexel согласилась выплатить Милкену за его долю акций фирмы 70 млн. долларов. Милкен объявил, что он организовал новую компанию, International Capital Access Group. Он выпустил подготовленный в Robinson, Lake пресс-релиз, где говорилось, что компания направит свои ресурсы «на создание возможностей появления в акционерном капитале компаний долей рядовых служащих, представителей национальных меньшинств и профсоюзов». Шерер отрицал, что Милкен пытается таким образом привлечь на свою сторону потенциальных присяжных из рабочей среды и нацменьшинств.
Обнаруживаемые по мере продвижения расследования размеры и суммы сделок росли как грибы после дождя. Учитывая вовлеченность Bank Leu, дело принимало совсем другой оборот. Дрю и Снайдер поделились результатами своих изысканий с Романе, и тот подключился к расследованию. Покончив с изучением данных, собранных в Merrill Lynch, Романе позвонил Зубиллаге и Хоферу в Каракас и велел им лететь в Нью-Йорк на допрос.
«Похоже, что парни на Западном побережье занимались тем, чем не следовало бы», – сказал Кёрнин. Он перечислил все недавние тревожные разоблачения, сделав особый упорна учетных записях, подтверждающих махинации с участием Соломона. Он хотел, чтобы Джозеф осознал, что доказательства правонарушений есть, что их становится все больше, что они существенные и что они не имеют никакого отношения к Боски. Теперь, когда стена молчания вокруг Милкена дала брешь, число сотрудничающих с обвинением обещало возрасти. А у Drexel еще даже не было полной информации о результатах следствия, и она не могла получить ее от своих былых союзников из лагеря Милкена.
Боски, признавшему себя виновным только в одном преступлении, грозило максимум пять лет тюрьмы. Разрядив напряженное ожидание в зале суда, судья Ласкер определил срок тюремного заключения в три года. Приговор, который люди Милкена немедленно осудили как чрезмерно снисходительный, все же составлял больше половины того срока, который мог быть назначен. Кроме того, это был самый суровый приговор в скандальной цепочке судебных дел на тот момент.
Это, очевидно, был еще один пример инсайдерской торговли. То, что положиться на память Сигела в данном случае было нельзя, Бэрда очень огорчало, но интуиция подсказывала ему, что написанное в «Джорнэл» – правда. Ему требовалось подтверждение из других источников.
Линч был поражен, но, оставаясь, как обычно, внешне бесстрастным, не выказал никаких эмоций, даже не взглянув на Старка.
Уилкис пережил мучительную неделю: он не мог спать, был неспособен сконцентрироваться на работе и почти ничего не ел. Он ничего не рассказал жене о собственном участии в аферах, но она и так знала, насколько тесно он общается с Ливайном. Она настояла на том, чтобы он связался с адвокатом, и Уилкис позвонил своему двоюродному брату, который работал в Piper&Marbury, одной из ведущих адвокатских фирм Балтимора. Он не сказал всей правды, признав только, что у него были кое-какие «дела» с Ливайном, которые его беспокоят. Двоюродный брат устроил ему встречу с одним нью-йоркским адвокатом, назначенную на вторник.
В понедельник вечером, 2 июня, спустя всего несколько дней после разговора, в котором Ливайн сказал Уилкису, что «любит его, как брата», в квартире Уилкиса раздался звонок.
Фримен, Уигтон и Тейбор были обвинены по обвинительному акту 9 апреля, примерно через семь недель после арестов и предъявления обвинения по первоначальной формулировке. Прокуратура действительно исправила свои ошибки, заявив, не вдаваясь в подробности, что Kidder, Peabody торговала акциями Unocal не в апреле, а 15 и 17 мая 1985 года, и что операции с акциями Storer имели место в апреле, а не в декабре, как утверждалось ранее. Но прокуратура оставила обе сделки в обвинительных актах, обвинив каждого из арбитражеров в четырех преступлениях.
В то лето длительное «изгнание» Мартина Сигела наконец завершилось: в июне он вновь явился в Манхэттенский федеральный суд, на сей раз для вынесения приговора. Значительную часть тех десяти месяцев, что прошли с момента заявления Фримена о признании вины, обвинители потратили на взаимные пререкания о том, могут ли они представить доказательства других правонарушений Фримена на слушании на предмет вынесения ему приговора. В конце концов, несмотря на то, что процедуры такого рода – не редкость, судья, которому было поручено дело Фримена, положил конец дискуссии, отвергнув эту идею. Вынося постановление, он аргументировал свою позицию тем, что в ответ адвокаты Фримена скорее всего заставят суд выслушивать стольких свидетелей защиты, что слушание может затянуться на долгие месяцы.