МИЛКЕНА. НА

Перекрестный допрос, которого Пуччио ждал с нетерпением, никак не повредил уже и без того сомнительной надежности Боски как свидетеля. Несмотря на расследование, проведенное детективным агентством Кролла по поручению адвокатов Милкена[108] (и позднее перепорученное Пуччио), и годы скрупулезного изучения деятельности Боски, адвокаты тех, кого Боски изобличил в своих показаниях, не обнаружили ничего особо компрометирующего. Пуччио не оставалось ничего другого, как сделать обзорный комментарий преступлений Боски и многочисленных случаев лжи, в которых тот признался. Все это суду было уже известно.
Несколько дней спустя, когда Уилкис был дома и по-прежнему не находил себе места, раздался звонок в дверь. «К вам мистер Рэнди», – сообщил швейцар. Уилкис понял, что это Секола, и, вопреки совету своего адвоката, спустился, чтобы с ним встретиться. Они отправились в Риверсайд-парк. Секола выглядел возбужденным.
Бал хищников, состоявшийся в «Беверли-Хилтоне» в апреле 1988 года, был в значительной степени, если можно так выразиться, «пиар»-витриной Милкена. На него по настоянию Robinson, Lake были приглашены представители прессы, с которыми Милкен поделился своими соображениями о задолженности стран «третьего мира» и национальной системе образования. На нем прозвучало множество хвалебных речей в адрес Милкена, произнесенных Стивом Россом, Нельсоном Пельцем и другими преданными ему клиентами.
Милкен выдавал похожие декларации и начал эксплуатировать свой новый имидж «национального достояния». В своих вступительных замечаниях он, ни разу не упомянув о враждебных поглощениях, сконцентрировался на том, как бросовые облигации способствуют развитию среднего бизнеса и поддерживают конкурентоспособность американской экономики. Бун Пикенс избрал лейтмотивом своего выступления восторженную защиту поглощений и принципа равенства акционеров. После того как в Drexel просмотрели предложенные им тезисы доклада, он заменил их на удручающе тоскливое сообщение о хозяйственной конъюнктуре в нефтегазовой промышленности.
Боски позвонил Питту в день получения повестки от КЦББ и изъявил желание поскорее встретиться. Сама по себе инициатива КЦББ не слишком встревожила Питта; Боски время от времени получал от Комиссии повестки вот уже много лет, как и почти все, кто торговал с таким размахом и подавал так много официальных форм с раскрытием информации. Но что-то в голосе Боски навело Питта на мысль о необычности ситуации.
В феврале 1990 года Integrated объявила себя банкротом, в результате чего все ее бросовые облигации, включая большую позицию в собственном резерве Drexel, обесценились. Жертвами этого стали тысячи инвесторов, держателей страховых полисов и служащих – американцы из самых разных социальных слоев, в большинстве своем не знавшие ни о каких связях между Integrated и Drexel.
Всем, кто знал Сигела, было ясно, что его что-то гложет. Он утратил большую часть присущих ему живости, энергии и энтузиазма. Он перестал посещать заседания совета менеджеров Drexel и не предлагал никаких новых сделок. Сотрудники правоохранительных органов дали и Сигелу, и Ракоффу указание лгать, если потребуется, дабы Сигел не был разоблачен как тайный агент, но на практике такая необходимость возникала редко.
Вместе с тем судебный исполнитель, ответственный за оценку активов Ливайна, подозревал неладное. Шелдон Голдфарб, проведя сравнительное исследование источников доходов Ливайна за последние шесть лет и активов, накопленных им за тот же период, не мог понять, куда делись несколько сот тысяч долларов. Ливайн сказал ему, что проиграл эти деньги в азартные игры на Багамах. Голдфарб, однако, в этом сомневался. Брат Ливайна Роберт, который предположительно сопровождал его во многих поездках, сказал, что не помнит, чтобы Ливайн проигрывал какие-либо деньги, но отрицать этого не стал. Сам Ливайн отказался отвечать на вопросы о проигранных деньгах под присягой. В своем заключительном докладе суду Голдфарб выразил подозрение, что Ливайну удалось скрыть значительную сумму.
Это решило дело. Малхирн вскочил на ноги и разразился визгливой бранью. Он сообщил Обермайеру, что тот уволен и обругал его, бросив в заключение: «Зачем вы, сраные адвокаты, мне нужны?» Малхирн выбежал из кабинета.
Реакция прессы на все это была почти единодушно положительной и граничила с раболепством. Джулиани утверждал, что привлечение внимания к прокуратуре в значительной степени способствует предотвращению преступлений. Спорить с успехами организации, на счету которой была целая серия громких судебных разбирательств, завершившихся осуждением преступников, было трудно. Ее репутация улучшалась.
«Уф, это Деннис Ливайн. Я знаю, что вы меня разыскиваете, и думаю, что нам не мешало бы встретиться», – сказал Ливайн, голос которого, если учесть его незавидное положение, звучал на удивление беззаботно. «У вас, должно быть, для меня повестка или что-то вроде этого», – добавил он.
Аккерман был не единственным, на кого обещанные щедрые премиальные не оказали должного воздействия. Лоррейн Спэрдж и Боб Давидоу, так и не простившие Джозефу попытку запретить показ промилкеновского фильма, покинули фирму, продав свои доли обыкновенных акций. Уволились и другие сторонники Милкена, вследствие чего пострадали многие подразделения фирмы, особенно сеть розничных брокерских операций. По мере того как частные инвесторы, встревоженные признанием вины, отказывались от продолжения сотрудничества с фирмой, Drexel, дабы удержать брокеров, была вынуждена предлагать им все более высокие оклады. Но даже при этом число брокеров сократилось примерно с 1400 до 1200. Набрать новых брокеров было невозможно – никто не хотел работать в Drexel. С ростом затрат уменьшался эффект масштаба[103]. Джозеф прогнозировал, что в одном только 1989 году убытки от работы с мелкими клиентами составят от 40 до 60 млн. долларов.
Тревога ожидания возросла, когда заговорила судья Вуд; ее тон был спокойным и ровным. Она сделала упор на «исключительный интерес» общественности к судебному разбирательству и выразила желание опровергнуть ряд неверных представлений, в том числе утверждения, что Милкен должен понести наказание за экономический спад в целом и крах индустрии сбережений и ссуд в частности. Вместе с тем она сказала, что Милкен не вправе рассчитывать на снисхождение на том основании, что он сыграл большую роль в экономическом буме. Она обратила внимание аудитории на принцип законности, согласно которому «все равны перед законом, независимо от степени богатства и влиятельности», и добавила, что «на наших финансовых рынках, где так много небогатых людей вкладывают свои сбережения, не должно быть подпольных махинаций. Это важное обстоятельство настоящий суд должен беспристрастно принять во внимание».
Блэк и Аккерман не угрожали напрямую, что они уйдут из Drexel в случае, если фирма признает себя виновной, но и не исключали такой возможности. В конечном счете Джозеф добился от них преданности фирме единственным доступным для себя способом: он ее купил. Цена Аккермана составила 100 млн. долларов, которые Джозеф пообещал ему в качестве вознаграждения за удачное завершение сделки с RJR. Блэку и Кисейку также были обещаны необычайно щедрые премиальные.
Линч сказал адвокатам Боски, что не может решать такие вопросы без санкции федеральной прокуратуры или министерства юстиции и не считает возможным обсуждать что-либо в отсутствие конкретных предпосылок для выработки соглашения о признании вины. Вместе с тем он сказал, что он и его коллеги сделают все от них зависящее, чтобы такое соглашение было достигнуто.
Джозеф и Кёрнин, не зная, чего ожидать, прошли вслед за Бэрдом, Кэрроллом и Фарделлой в здание суда, в одну из судейских комнат, оснащенную аудиоаппаратурой. Кёрнину и Джозефу выдали наушники. Им дали прослушать фрагменты пленок, изъятых из офиса Princeton-Newport, общей продолжительностью около 15 минут, и заключительная фраза, «Добро пожаловать в мир дерьма», прозвучала для них как гром среди ясного неба.
К счастью, замена была найдена в лице Плечера, находившегося в то время в Лондоне. Линч наконец добился завершения переговоров, сказав, что он хочет «прекратить колдовство» и прийти к соглашению. Долгожданный документ был подписан 19 марта в 10 часов вечера. Он предусматривал скорейшую передачу в КЦББ банковских отчетов и допрос Плечера в пределах двух недель.
Давая показания, ваш клиент обязан всегда сообщать полную и достоверную информацию… Ваш клиент обязуется больше не совершать никаких преступлений. В случае, если ваш клиент совершит какое-либо преступление такого рода или настоящим министерством будет установлено, что ваш клиент преднамеренно не дает на допросах полную и достоверную информацию или иным образом нарушает какое бы то ни было условие данного соглашения, он подвергнется уголовному преследованию по любой из соответствующих статей федерального законодательства, включая те, что устанавливают ответственность за лжесвидетельство и препятствование отправлению правосудия. Предпосылкой для такого преследования могут стать любые сведения, сообщенные вашим клиентом, и эти сведения могут быть использованы против него.
К середине августа ежегодный отпускной «исход» с Уолл-стрит почти завершился: инвестиционные банкиры в массовом порядке разъехались кто в Хэмптонс, кто в сельские районы Коннектикута, а кто и в Европу. В городе остался лишь ключевой торговый и обслуживающий персонал. И Линч, и Карберри сочли, что настало время, когда и они могут немного отдохнуть, не думая о делах. Они полагали, что в августе ничего важного не произойдет. Карберри и его жена отправились в давно запланированную поездку в округ Инглиш-Лейк, где собирались останавливаться в самых недорогих мотелях с завтраком и ночлегом. Линч с семьей поехал во Френдшип, что в штате Мэн, – маленький городок на берегу залива Пенобскот, где во время нескольких предыдущих летних отпусков они арендовали небольшой коттедж.
Перед Джулиани стояла сложная дилемма. Отвергнуть предложение начальника отдела мошенничеств означало дискредитировать Карберри. Но Джулиани поддержал инициативу Карберри об арестах, и последствия были катастрофическими. Джулиани встал на сторону Уилсона и поручил помощникам подготовить ходатайство о прекращении дела.
«Что здесь делает эта скотина?» – спросил он. Линч объяснил, что у Соннентала есть для Рейча повестка. «Теперь этот парень наш», – сказал Линч.
Тот факт, что беседа с Милкеном не привела к разоблачению, вызвал у Боски прилив оптимизма. Ничто из сказанного Милкеном не стало бы «бомбой» ни на одном судебном процессе, но пленка с записью разговора явилась бы полезным косвенным доказательством. Ни разу за время беседы Милкен не отрицал существования между ними преступного сговора; не стал он отрицать и того, что Боски должен ему деньги. Обсуждение их выплаты и того, как выдать ее за погашение задолженности за инвестиционно-банковское обслуживание, явно подразумевало сокрытие нелегальных операций. Разговор в целом имел смысл лишь при условии, что изложенная Боски версия о сговоре правдива. Дунай и обвинители были впечатлены хитростью Боски и полагали, что встреча оправдала себя с лихвой.
«Допуская, что эти соглашения одобрены должным образом, – сообщил Джозеф служащим фирмы, – можно считать, что наши жизни и карьеры не пострадали. Думаю, все мы можем гордиться тем, как мы вышли из сложившейся ситуации. Девяносто шесть процентов важнейших сотрудников остались в фирме. Полагаю, это великолепный результат».
«КЦББ затребовала мою отчетность по сделкам, – доверительно сообщил он Милкену. – Комиссия дышит мне в затылок». Он дал понять, что его беспокоит то обстоятельство, что ему придется предъявлять расчеты прибылей и убытков по «соглашению» с Милкеном, и изъявил желание удостовериться, что их отчетности совпадают.
Уилкиса это не убедило. Он опасался, что Питт поставит интересы банка выше интересов его друга. С чего это Ливайн решил, что он сможет манипулировать Питтом? «Не знаю, как насчет твоего банка, но вот тебе хороший адвокат, по-моему, не помешал бы», – сказал Уилкис Ливайну.
«Я люблю тебя, как брата», – несколько раз сказал он Уилкису. «Я буду разорен, – продолжал он. – Мне насрать на бизнес. Все свои большие сделки, мать их, я уже заключил. Но моя жизнь утратила смысл. Я не увижу, как мой сын станет бар-мицвой». Впервые за все время общения с Уилкисом Ливайн чуть не плакал.
К изумлению Сигела, Кэти ни единым словом не намекнула, что его подозревают в соучастии. По окончании разговора он положил трубку, опечаленный тем, что ему придется горько разочаровать человека, столь непоколебимо ему преданного.
Когда он вошел в квартиру, няня сказала ему, что его жена вышла за первыми рождественскими покупками. Сигел бесцельно слонялся по квартире. Всему, он знал, скоро придет конец. Через какие-то две недели его жене исполнится 36, а он собирается испортить ей праздник. Услышав, как хлопнула парадная дверь, он вышел в прихожую. Джейн Дей, нагруженная пакетами, удивилась, что муж дома, а не на работе, но принялась возбужденно рассказывать ему о сделанных покупках и о своих планах на предстоящие праздники. Сигел заставил себя ее прервать.
Менее чем через полчаса адвокаты Fried, Frank были приглашены обратно за стол. Линч сказал, что, по его мнению, можно прийти к соглашению, которое устроило бы обе стороны. Он объяснил, что включение Майера в какое бы то ни было соглашение о неприкосновенности видится ему проблематичным, но Питт твердо настаивал на защите всех служащих банка, и Линч смягчился.
Возможно, врач был прав. Сигел и его жена провели предыдущий уик-энд с друзьями в Ки-Бискейне. Плывя по океану на катамаране, ощущая легкий ветерок и лучи жаркого тропического солнца, Сигел наслаждался жизнью.
«Пусть все идет своим чередом, Донни», – загадочно ответил Аккерман. Но Энгел настойчиво гнул свое. «Ты единственный человек, который может это сделать», – подчеркнул он.
Атмосфера резко изменилась, когда в самом начале слушаний Дингелл спросил Милкена, имеет ли тот долю в прибылях Otter Creek, и Милкен воспользовался Пятой поправкой. На второй вопрос он ответил точно так же. «Если он следует моему совету, то на ваши вопросы он отвечать не намерен», – заявил Уильямс.
Уигтон заглянул в свой ежедневник. На утро 12 февраля никаких посетителей записано не было. Биржевой день был в самом разгаре, и Уигтону не хотелось отвлекаться от дел. «Сейчас у меня нет времени, – сказал он секретарше. – Ему не назначено». Уигтон мысленно предположил, что незваный гость ищет работу. Среди студентов колледжей, мечтавших устроиться в инвестиционные банки, находились такие, которые бродили по Уолл-стрит и навязчиво предлагали свои услуги. Уигтон вернулся к работе.
Линч сознавал, что по мере того как о соглашении неизбежно будут узнавать те, кто не участвует в переговорах, сохранять их конфиденциальность будет все труднее. Свояченица Боски Мюриел Слаткин, совладелица отеля «Беверли-Хиллз», узнала про повестку, и, когда в газете города Сан-Диего появилась небольшая заметка, где говорилось о том, что Боски получил повестку, государственные юристы встревожились не на шутку. Потом в одной из колонок Ю-эс-эй тудэй», вышедшей в первую неделю сентября, Дэн Дорфмен также упомянул про повестку, полученную Боски. Сотрудники КЦББ и прокуратуры каждый день внимательно изучали общенациональные издания на предмет утечек информации. Больше таковых не оказалось, но они понимали, что время работает не на них.
Вместе с тем они сознавали, что защита Дала иммунитетом сопряжена со значительными рисками. Если бы выяснилось, что Дал повинен в серьезных преступлениях и сможет сохранить за собой многие миллионы «грязных» долларов, реакция общественности на действия прокуратуры была бы весьма резкой, и ее, несомненно, усугубила бы «пиар»-машина Милкена. Но у обвинителей до сих пор не было ни одного убедительного доказательства виновности Дала в каком-либо преступлении. Они досконально изучили историю со Staley Continental, когда Дал пытался принудить компанию к вынужденному выкупу. Угрозы Дала они сочли отвратительными, но уголовно ненаказуемыми. К счастью для Дала, обвинители тогда еще ничего не знали про операции для Columbia; в любом случае их внимание было сфокусировано на конечной цели уступки Далу. Дал был основной ступенью на пути к Милкену, и это обстоятельство перевешивало все прочие риски, вместе взятые. В октябре Далу был предоставлен иммунитет; вскоре он прибыл на Сент-Эндрюс-плаза на первый из множества допросов.
Все в ошеломлении замолчали. Адвокаты Милкена внезапно осознали, что их подзащитный, услышав слова о приговоре к двум годам по каждому из ряда пунктов обвинения, не понял, что ему назначены последовательно отбываемые наказания. Лаймен внес ясность. «Десять лет, Майкл, – сказал он мягко. – Приговор – десять лет».
На следующий же день адвокат Соколоу позвонил в прокуратуру и начал обсуждать условия сделки о признании вины. Так же поступил и адвокат Дэвида Брауна, инвестиционного банкира из Goldman, Sachs. Соколоу быстро подтвердил, что Браун, его близкий друг по Уортонской бизнес-школе, и есть тот самый «Голди» – источник, завербованный им в Goldman, Sachs. Оба соглашались признать себя виновными по двум пунктам и выплатить КЦББ крупные штрафы. Позднее Соколоу был приговорен к одному году и одному дню тюремного заключения, а Браун – к 30 дням.
Робинсон привнесла в корпоративный «пиар» присущую республиканской партии агрессивную тактику создания негативного паблисити. Умная, смелая и несговорчивая, она является достойным соперником даже для самых лучших репортеров. Когда нужно, она без труда становится воплощением шарма, но ее противники, особенно если они ниже ее на социальной лестнице и по уровню влиятельности, находят ее человеком тяжелым, высокомерным и отталкивающим. Она завела себе двух секретарш, дабы те отслеживали насыщенные расписания ее светской и деловой жизни, отвечая среди прочего за согласование полетов четы Робинсонов на вертолете к их дому в Коннектикуте, регулярную доставку свежих цветов в их роскошную кооперативную квартиру в манхэттенском «Мьюзием тауэр», напоминание ей о днях рождения знаменитых друзей вроде Фрэнка Синатры и уход за ее тремя маленькими болонками (названными в честь персонажей «Эймоса и Энди») и многочисленными лошадьми. Зачастую она просто брала новейший каталог от Bergdorf Goodman, обводила кружком то, что хотела приобрести, и посылала одну из секретарш за покупками. Ее фирму отличала высокая текучесть кадров.
Только в последний момент мысли о семье спасли его от самоубийства. Он притормозил, резко свернул на дорогу и остановился. Он навалился на руль, глотая слезы. Как-нибудь, поклялся он, он выпутается из этой передряги.
Как только Сигел пришел в себя от шока, испытанного от известия о том, что КЦББ обвинила в инсайдерской торговле Ливайна, а не его, он вышел из телефонной будки в Национальном аэропорту и вылетел ближайшим рейсом в Нью-Йорк. Войдя в свой кабинет в Kidder, Peabody, он позвонил Бобу Фримену в Goldman, Sachs.
Малхирн, однако, был сама беспечность. Некоторые его инвесторы испытывали тревогу и докучали ему вопросами о том, может ли расследование как-то отразиться на них. Его постоянно донимали адвокаты, которых Малхирн недолюбливал, как и юристов вообще. Но год медленно проходил, а видимого прогресса в правительственном расследовании не наблюдалось.
На следующий день Романе встретился с Карберри, который, как обычно, сразу взял быка за рога, сообщив, что им известно о том, что Боски вовлек Мурадяна в фальсификацию отчетности по операциям с участием Drexel. Романе понял, что возможностей для маневра у него почти нет: большую часть того, о чем Мурадян рассказал ему днем ранее, Карберри уже знал от самого Боски. «Чем Мурадян может вам помочь?» – поинтересовался Романе.
24 марта 1988 года испуганный Айвен Боски прибыл в Ломпокский федеральный лагерь-тюрьму[95] в Южной Калифорнии для отбывания своего трехлетнего срока. Это учреждение общего режима едва ли можно назвать «загородным клубом», но на его территории есть теннисные корты и патио – внутренние дворики. Боски сам выбрал его в качестве своего местопребывания; условия сделки о признании вины давали ему такую привилегию. Теперь, когда Боски находился в тюрьме, а Малхирн – в психиатрической лечебнице, в расследовании наступило тревожное затишье.
«Деннис Ливайн?» – спросил Питт. По выражению лица Майера он сразу же понял, что угадал.
Партнеры Cahill Gordon и адвокат Флойд Абрамс, знаменитый своим участием в делах с обращением к Первой поправке[98], присоединились к Кёрнину, сообщив Лаймену, что им не удастся убедить никакого судью наложить запрет на книгу. Лаймен сорвался на крик, пригрозив сказать Джозефу, что Cahill «не поддерживает Милкена и Drexel». Оппоненты Лаймена, однако, стояли на своем. «Если мы этого хотим, мы должны этого добиться», – сказал Лаймен, сославшись на то, что желания Милкена должны ставиться во главу угла.
Проще всего «забрасывать» обвинителей «говном, не выходя из укрытия», адвокаты Милкена могли, представляя как можно больше потенциальных свидетелей. Однако адвокатский Кодекс профессиональной ответственности предостерегает от этого: адвокат не может представлять клиента, проходящего по делу другого его подзащитного в качестве сообвиняемого или свидетеля обвинения. Принимая во внимание высокую вероятность того, что Дала могли вызвать повесткой для дачи показаний по делу Милкена, намерение Уильямса его защищать являлось, по большому счету, нарушением Кодекса. Но в то время Дал еще не получил повестки, так что Уильямс имел в этом смысле свободу действий, которой успешно воспользовался. Дал благоговел перед Уильямсом и охотно нанял его и Williams&Connolly; то же самое сделали Уоррен Трепп и еще один служащий калифорнийского филиала Drexel.
В понедельник вечером, 2 июня, спустя всего несколько дней после разговора, в котором Ливайн сказал Уилкису, что «любит его, как брата», в квартире Уилкиса раздался звонок.
«Да, это Drexel», – ответил Питт.
Боски не пришлось долго уговаривать. Медленно, колеблясь, он принялся подробно рассказывать о закулисной стороне своего успеха. Создавалось впечатление, что он впервые взглянул в лицо полной правде о себе.
«Мы это сделаем», – ответил Линч.
История человечества, однако, дает мало поводов для оптимизма. Еще в 1602 году знаменитый английский юрист сэр Эдвард Кок писал, что «в наши дни обман и мошенничество более обыденны, нежели в былые времена». Уолл-стрит оказалась исключительно восприимчивой к той взлелеянной Милкеном, Боски и их союзниками точке зрения, что вознаграждение не обязательно сопряжено с риском. Возможно, никто и никогда больше не подчинит себе финансовый мир, как это сделал Милкен с его бросовыми облигациями. Но не приходится сомневаться, что те или иные разноцветные бумажки заявят о себе в какой-нибудь другой сфере деятельности.
Были единичные предостережения. Уоррен Баффетт, председатель совета директоров Berkshire Hathaway со штаб-квартирой в Омахе, считающийся одним из проницательнейших инвесторов страны, неоднократно предупреждал об опасностях бросовых облигаций. «Когда вы страхуете лихача, вам платят больше, чем тогда, когда вы страхуете обычного водителя, – сказал он в интервью „Вашингтон пост“. – Кто-то сделал на этом очень большие деньги, а кто-то разорился».
Линч позвонил Карберри, который в свою очередь поднял на ноги Томаса Дунана – следователя и специального представителя службы федеральных судебных исполнителей в отделе мошенничеств. Дунай, которому было далеко за 40, выглядел как боксер-любитель. Семь его родственников работали в подразделениях по обеспечению законности. Он и юристы КЦББ трудились круглые сутки весь уик-энд, составляя ходатайства о замораживании активов Ливайна, (для подачи в суд и в Bank Leu), в соотвествии с запретительной гражданско-правовой нормой и подготавливая ордер на его арест. Для экономии времени в качестве основания для ареста было указано лишь препятствование отправлению правосудия, благо у прокуратуры и КЦББ имелись на этот счет обстоятельные показания Плечера. Юристы КЦББ ознакомили Дунана с результатами следствия, и он подписал аффидевит[81], с изложением фактов по делу.
Пока что усилия его адвокатов и «пиар»-агентов особых результатов не дали. Судья Вуд отклонила ходатайство об уменьшении срока, сказав, что ей требуются дополнительные признаки того, что Милкен действительно сотрудничает с обвинителями. Многочасовые допросы Милкена сотрудниками прокуратуры разочаровывали и наводили на мысль, что он говорит не все, что знает и что его показания не имеют особой ценности для дальнейшего правоприменения. На этом основании обвинители официально выступили против какого бы то ни было сокращения срока наказания и наметили на май 1992 года суд над союзником Милкена Аланом Розенталом. Тот был старым другом Милкена, который никогда прежде против него не шел и был привлечен к суду за участие в сговоре с Соломоном.
Карберри представил предлагаемое соглашение Джулиани, который был по-прежнему поглощен делом Фридмена и незамедлительно наложил одобрительную резолюцию. Они не могли упустить такую возможность. 10 сентября Линч Передал соглашение на рассмотрение Комиссии. С тех пор как она тем летом утвердила официальный приказ на проведение расследования, ее члены пребывали в неведении. Ничего не знал даже председатель Джон Шэд. Они были явно потрясены как масштабом разоблачений, так и перспективой возможных последствий.
КИ– 1, конечно же, был Сигел. Рано утром в четверг ему домой позвонил Дунай. «Сегодня на работе не появляйтесь, – приказал Дунай. – Поезжайте прямо в офис Джеда [Ракоффа]». По дороге в даунтаун Сигел понял, что от него потребуют сделать заявление о признании вины. Заключив сделку с обвинением, он знал, что ему придется признать себя виновным тогда, когда власти от него этого потребуют; он не мог «лезть со своим уставом в чужой монастырь», выбирая дату заявления.
Уилкис больше никогда не разговаривал с Секолой. «Этот мальчишка будет зол на тебя, – сказал ему Голдсмит, когда тот наконец дал показания, изобличающие Секолу. – Но он никогда не узнает, чем ты пожертвовал ради него. Не понимаю, зачем ты вообще с ним связался. В свои 22 он был хуже, чем Деннис Ливайн в том же возрасте».
Между тем, вопреки всякой логике, Уилкис согласился снова встретиться с Ливайном в понедельник. Чтобы исключить возможность тайного наблюдения и подслушивания, они встретились у гаража на Пятьдесят шестой Западной улице, где Уилкис держал свой автомобиль. Они сели в машину и поехали в произвольном направлении. Уилкис был настолько одеревенелым, что его могла остановить полиция: он ехал со скоростью всего 15 миль в час.
По мере того как Комиссия и конгресс усиливали давление на Линча, Бэрд и Джулиани раз за разом убеждали его ничего не предпринимать. Drexel продолжала напирать на то, что ей не дают возможности защищаться на суде. Парируя аргументы Джулиани, Линч говорил, что федеральный прокурор всегда может получить охранный судебный приказ о неразглашении определенных сведений и что задержки, очевидно, только усиливают сопротивляемость Drexel и ощущение отсутствия у обвинения убедительной версии. Кроме того, Линча злили непрекращающиеся интриги Лаймена. Его особенно выводили из себя получаемые не из первых рук сообщения о том, что Лаймен, дабы заблокировать жалобу КЦББ, «обрабатывает» Джулиани, заявляя, что Линч и Старк «распоясались» и нуждаются в сдерживании извне. Тем не менее Линч каждый раз шел на попятный, соглашаясь дать Джулиани и Бэрду еще один месяц. Месяц проходил без видимых результатов, и споры возобновлялись. В итоге, в конце июля 1988 года, Линч позвонил Джулиани и заявил, что КЦББ решила двигаться дальше без согласия федерального прокурора, и все правительственное расследование оказалось на грани самоуничтожения.
Но обвинители теперь расставляли сети более крупной рыбе, чем Ливайн, и судья Гёттель был больше впечатлен содействием со стороны последнего, нежели опасениями Голдфарба. «Он признал себя виновным, сотрудничал и… его сотрудничество было поистине выдающимся, – сказал судья при вынесении приговора. – С помощью предоставленной им информации было разоблачено целое „змеиное гнездо“[84] на Уолл-стрит». Судья приговорил Ливайна к двум годам тюрьмы и наложил на него штраф в размере 362 000 долларов сверх тех 11,6 млн., которые тот выплачивал КЦББ.
18 февраля 1988 года было холодным, пасмурным четвергом; северной части штата Нью-Джерси угрожал сильный снегопад. Мрачный Джон Малхирн вышел через парадную дверь своего большого викторианского особняка и поставил на заднее сиденье машины спортивную сумку. В сумке лежали купленная две недели тому назад заряженная израильская штурмовая винтовка «галил» калибра 0,233 дюйма и комплект армейской рабочей одежды. Кроме сумки, Малхирн принес с собой ящик с 300 патронами. Ранее в машине находился целый арсенал: 9-миллиметровый полуавтоматический пистолет, пистолет «магнум» калибра 0,357 дюйма и пистолет-пулемет 12-го калибра.
Малхирн сел за руль, завел машину и поехал по длинной и извилистой подъездной аллее по направлению к Нортуорд-авеню. Цель поездки: убить человека, повинного во всех его мучениях, того, кого он когда-то считал одним из своих самых близких друзей, – Айвена Боски. После этого «охота за головами», как он позднее назвал свою «миссию», должна была завершиться.
За многие годы и при разных федеральных прокурорах ведомство приобрело репутацию содружества осторожных и кристально честных профессионалов. Средства были так же важны, как и результаты, даже если это означало, что потенциально удачные, но базирующиеся на уликах, добытых не вполне легальным путем, дела не принимаются к рассмотрению. Даже самые молодые помощники федерального прокурора должны были соответствовать высоким стандартам. Рекламы избегали. Рудольф Джулиани, назначенный федеральным окружным прокурором в 1983 году, быстро и без ущерба для репутации ведомства провел ряд смелых новаций.
Педовиц позвонил Сигелу в тот же день. «Утром первым делом приезжайте ко мне», – мрачно сказал Педовиц, не вдаваясь в детали.
В своем первом официальном заявлении Уильямс потребовал применения редко используемого в конгрессе требования об удалении из зала всех камер и звукозаписывающих устройств. Дингелл, проявив уважение к явно больному Уильямсу, уступил, попросив выйти всех телеоператоров и фотографов.
Покинув Wachtell, Lipton, Сигел и Ракофф отправились в офис последнего. В тот же день, ближе к вечеру, им позвонил Педовиц, который стал зачитывать тикерное сообщение о двух соглашениях с участием Боски: о признании вины и урегулирующем, заключенном с КЦББ. И тут хаотичный на первый взгляд ход событий начал обретать смысл. «Вы пока не осознаете масштабности происходящего, – обратился Сигел к Ракоффу и Стросс. – Скоро все полетит в тартарары».
Разрешив Боски ускорить отбывание наказания, обвинители пошли на риск, но в тот момент утрата в какой-то мере способности воздействовать на него в дальнейшем казалась им незначительной платой за все то, что он уже им рассказал. На одном из доприговорных слушаний прокурор Джон Кэрролл охарактеризовал содействие со стороны Боски как «самое выдающееся за всю историю законов о ценных бумагах». Он добавил, что «наиболее серьезные преступления мистер Боски, как нам представляется, совершил, являясь в значительной степени исполнителем чужой воли. Тут мы имеем дело с проблемой, весьма распространенной в финансовом мире, – проблемой коррупции, и это, к сожалению, не преувеличение». Учитывая то демонстративное неповиновение, которое в отличие от Боски позднее проявило большинство других финансистов с Уолл-стрит, его честность выглядела тем более выдающейся.
Ближе к вечеру того дня, когда арестовали Ливайна, вскоре после того как Боски заявил своим служащим, что он никогда не слышал о Ливайне, ему позвонил Малхирн.
«Пусть все идет своим чередом, Донни», – загадочно ответил Аккерман. Но Энгел настойчиво гнул свое. «Ты единственный человек, который может это сделать», – подчеркнул он.
Наиболее известным эпизодом предпринятой Милкеном атаки на общественное мнение ради самореабилитации, стало приглашение им в сентябре 1988 года 1700 детей и подростков из непривилегированных социальных слоев на игру бейсбольной команды «Мете» на стадионе «Ши стейдиэм». И хотя имиджмейкеры Милкена впоследствии настаивали, что никакой рекламы данного мероприятия не планировалось, председатель правления Drexel Линтон все же упомянул о нем на официальном завтраке с участием представителей прессы (некоторые из них были приглашены Robinson, Lake). Во время матча операторы то и дело демонстрировали телезрителям, как известнейший финансист, щеголяя в стильной бейсболке, лезет из кожи вон, стараясь выглядеть расслабленным. «Мы не добавили к его повестке дня ни одного публичного мероприятия, ни единого», – заявил после матча Лерер в интервью «Уолл-стрит джорнэл».
«Вам известна фирма», – сказал Майер.
Милкен заявил о своей невиновности через две недели, тайно войдя в здание Манхэттенского федерального суда за три часа до запланированного предъявления обвинения. Это была его первая встреча с судьей, которой поручили вести его дело, – Кимбой Вуд, недавно назначенной Рейганом. Молодая женщина с длинными, ниспадающими на плечи темными волосами, она отличалась мягкими манерами и живым умом. Ничто в ее послужном списке не говорило о том, каков будет ее подход к громкому делу о мошенничестве с ценными бумагами.
«Надевая на тело вещь дешевле 250 долларов, Айвен покрывается сыпью», – съязвил Питт.
Бэрда сразу же поразило сходство дел об инсайдерской торговле с делами о преступлениях мафии, над которыми он работал прежде. Подозреваемые с Уолл-стрит, подобно мафиози, ценили молчание и преданность превыше моральных обязательств говорить правду и искоренять коррупцию. Он допускал, что какой-нибудь партнер, например, в Goldman, Sachs скорее отправится в тюрьму, чем выдаст другого партнера фирмы. Кроме того, как и при расследованиях дел об организованной преступности, было большое количество пересекающихся дел, и ощущалась нехватка следователей для разработки всех направлений. Бэрд нарисовал схему. Он выписал имена подозреваемых, заключил их в прямоугольники и соединил прямоугольники линиями, основываясь на предполагаемых взаимных связях. По окончании работы на листе было около 20 прямоугольников, расположенных приблизительно по окружности. Некоторые направления расследования казались тупиковыми. Милкен был на вершине, Drexel – примерно в центре.
«У меня ордер на ваш арест, выданный федеральными властями, – сказал Дунай. – Вы арестованы». Подчиняясь указаниям Дунана, Фримен наклонился вперед и положил руки на стол. Дунай обыскал его в поисках оружия и вынул все из карманов. Фримен молчал. Инцидент вызвал некоторое смятение в торговом зале; трейдеры вытягивали шеи, чтобы лучше разглядеть происходящее.
«Мое имя всплыло?»
Конференция 1987 года началась на первой неделе апреля в атмосфере страха. Ежедневно ходили слухи о скорой массированной облаве, перспектива которой после арестов Фримена, Уигтона и Тейбора казалась вероятной, как никогда. Энгел, однако, держался бесстрашно, чуть ли не вызывающе. Конференция по высокодоходным ценным бумагам 1987 года стала крупнейшей из всех; это была демонстрация преданности клиентов, объединившая свыше 2500 участников.
Лерер и его коллеги встретились с Милкеном и попросили финансиста составить перечень его основных достижений, с помощью которого американская общественность могла бы «оценить его по достоинству». Милкен взял блокнот и красный фломастер. Сперва он написал про свои успехи в первом классе и, продолжая в том же духе, дошел до средней школы, когда его путем голосования признали самым популярным учеником. На этом он остановился. О Drexel или бросовых облигациях он не написал ни слова.
В тот уик-энд Милкен позвонил домой Джиму Далу и попросил его явиться в офис. Дал приехал, прошел к себе в кабинет и уселся за письменный стол, с нетерпением ожидая от Милкена объяснений. Но Милкен, перемещаясь по офису, не спешил зайти к Дэлу и разговаривал с другими сотрудниками. В конце концов Дал нашел его и, как говорится, припер к стене.
Бал хищников, состоявшийся в «Беверли-Хилтоне» в апреле 1988 года, был в значительной степени, если можно так выразиться, «пиар»-витриной Милкена. На него по настоянию Robinson, Lake были приглашены представители прессы, с которыми Милкен поделился своими соображениями о задолженности стран «третьего мира» и национальной системе образования. На нем прозвучало множество хвалебных речей в адрес Милкена, произнесенных Стивом Россом, Нельсоном Пельцем и другими преданными ему клиентами.
В Paul, Weiss состоялась встреча на высшем уровне. На ней присутствовали Робинсон, Лерер и ряд других руководителей Robinson, Lake, а также Лаймен, Флюменбаум, Сэндлер и сам Милкен. Лаймен и Милкен опаздывали, и другие участники совещания, дожидаясь их, внимательно читали копии рукописи. Сэндлер быстро пришел в ярость. «Не было никакой шахтерской каски, – воскликнул он, затем быстро поправился. – Это был подарок. Какой штукой пользуются глазные врачи. И он надевал ее не регулярно, а только один раз».
Менее чем через месяц после возвращения Энгела в фирму Джозеф уговорил его уйти и вновь стать консультантом. В конце концов в ведении Энгела по-прежнему оставался Бал хищников, который в свете правительственного расследования стал беспрецедентно важным актом демонстрации силы.
Если бы не решительность Линча, инициатива Романе могла бы легко зачахнуть. Получив копию загадочного письма из Каракаса, Линч не придал ему большого значения. Оно казалось обычной жалобой на брокеров. Брокеры не были «инсайдерами» в обычном смысле слова, и письма такого рода поступали в КЦББ постоянно. Но причастность Bank Leu давала некоторую надежду. Bank Leu фигурировал в двух других недавних расследованиях КЦББ, включая дело Textron, закончившихся ничем. Поэтому Линч передал письмо своему заместителю Джону Старку, упорному следователю и прокурору на процессах, и тот сформировал следственную бригаду. Среди прочих в нее вошел Лео Уонг, тот самый юрист, который допрашивал Ливайна по делу Textron.
Ракофф видел для себя шанс побороться с драконовскими условиями, но Сигел сказал ему, что не хочет этого. Теперь, когда все зашло настолько далеко, Сигел был поражен тем, как мало значат для него деньги. Когда он зарабатывал шестизначные суммы, он на доллары разве что не молился, но то подсознательное ощущение безопасности, о котором он всегда мечтал, нельзя было купить ни за какие деньги. Теперь, когда все его начинания и честолюбивые устремления пошли прахом, количество оставшихся денег не играло для него никакой роли. Не останься их у него вовсе, он чувствовал бы себя точно так же.