ИХ КЛИЕНТА. ОНИ ПРЕДПОЛАГАЛИ

«Сожалею, что отнял у вас время на бесполезную запись», – сказал он. Через два дня прокуратура получила отчеты о сделках девушки и убедилась, что Секола использовал ее счет для инсайдерской торговли. По предъявлении улик Секола согласился признать себя виновным в уклонении от уплаты налогов путем сокрытия прибыли от инсайдерской торговли и выплатил по требованию КЦББ 21 800 долларов. Его приговорили к шести годам условно. Гарвардская школа бизнеса исключила его с правом на повторное поступление.
По предъявлении обвинения Фримен вернулся в Goldman, Sachs, где у него состоялась эмоциональная беседа с Робертом Рубином, который в прошлом сам возглавлял арбитражный отдел. Рубин был одним из тех, кто в далеком 1976 году участвовал вместе с Сигелом в семинаре по поглощениям. Повестки, явившиеся результатом расследования по делу Боски, Рубина не обеспокоили, но аресты вывели его из себя.
Уонг отправил повестку Брайану Кэмпбеллу и получил записи его телефонных разговоров и отчеты о сделках. В августе Кэмпбелл явился в вашингтонский офис КЦББ в сопровождении адвоката. Молодой, белокурый, самоуверенный, он выглядел немного напряженным, что, впрочем, с учетом обстоятельств было вполне естественным. Приведенный к присяге, он отвечал на вопросы три полных рабочих дня.
На этом, однако, ее сотрудничество с Drexel не закончилось. Вскоре в Беверли-Хиллз прибыла рабочая группа из Robinson, Lake, возглавляемая Кеннетом Лерером, который ранее работал на Робинсон в Warner Amex. Целью визита была выработка стратегии. Прежде Робинсон работала только с респектабельными корпоративными клиентами. Лерер в свое время провел предвыборную кампанию баллотировавшейся в сенат бывшей «Мисс Америка» Бесс Майерсон, позднее оказавшейся вовлеченной в возбужденное муниципальными властями Нью-Йорка дело, которое назвали «неприятностью у Бесс» и по которому Майерсон была признана невиновной в неправомерной попытке повлиять на судью, разбиравшего дело о разводе ее любовника.
Рейч оцепенел. Именно в тот вечер он ожидал увидеть Ливайна на благотворительном балу в пользу «Маунт Синай». Он нажал на рычаг, набрал номер библиотеки фирмы и запросил копию тикерного сообщения. Сидя в такси по дороге домой, он принялся восстанавливать в памяти их совместные с Ливайном аферы, которым он в свое время столь решительно положил конец. Он не паниковал; события казались слишком отдаленными. И он утешался мыслью, что за свои «услуги» он не взял у Ливайна ни цента.
Кулсон был категоричен. «Берии совершал легальные торговые операции, и точка», – ответил он. «Мы представим наше объяснение в КЦББ, и этого, полагаю, будет достаточно», – сказал он с нажимом. Представители банка предложили, чтобы Майер и другие дали показания под присягой, дабы убедить КЦББ в том, что успех торгов объясняется проницательным отбором акций, не вступающим в противоречие с законами другого государства.
Такого желания, очевидно, не возникало ни у кого. Положение Литта в команде защиты Милкена было непрочным. То же самое можно было сказать о Williams&Connolly. После смерти Уильямса Paul, Weiss, потеснив Williams&Connolly, взяла руководящую роль на себя. Винсенту Фуллеру, которого Уильямс сделал своим преемником в деле Милкена, никак не удавалось достичь согласия с Милкеном и Сэндлером, отдававшими предпочтение Лаймену.
Фишбейн и Эндрюс немедленно прилетели в Калифорнию на встречу с Далом. Оба адвоката опасались возможного разоблачения их клиента. Они предполагали, что тесно связанный с Милкеном Спигел из Columbia Savings также находится под следствием, и боялись, что тот пойдет против Дала, дав уличающие его показания в рамках сделки о признании вины, прежде чем Дал сам заключит то или иное соглашение с обвинением. Дал не верил, что Спигел будет его выгораживать.
«Если нас спросят о тех 5,3 миллиона долларов, что говорить?» – осведомился Боски.
В книге сообщалось, что Drexel нанимала проституток для Бала хищников, что на ранней стадии своего пребывания в фирме Милкен, садясь в автобус, в котором он ездил на работу и обратно, надевал шахтерскую каску с фонариком, чтобы читать в темноте проспекты эмиссий, и что сам король бросовых облигаций хотел заплатить Брак за отказ от написания книги. Хуже всего было то остающееся по прочтении книги неизгладимое впечатление, что утверждения Боски полностью согласуются с ценностями и культурой отношений, насаждаемыми Милкеном среди подчиненных.
Джозеф был сама рассудительность. Он устал от борьбы и хотел оставить весь этот кошмар позади. «Мэри, – начал он, – давай начистоту. Ты хочешь закрыть Drexel? Или ты пытаешься установить новые стандарты обеспечения законности, призванные стать эталоном для целой индустрии? Потому что если ты решил закрыть нас, мы не пойдем на мировую с Руди Джулиани. Пусть нас привлекают к суду на основании RICO. Пусть будет так. Но если ты хочешь ввести эталон правоприменения, то это и наша цель. Так на что же ты рассчитываешь?»
«Вы не вправе так поступать», – гневно закричал Джулиани в телефонную трубку.
«Скажите, пожалуйста, в каком номере остановился Бернхард Майер?» – вежливо осведомился Соннентал.
Милкен на комплименты никак не отреагировал. Он просто безучастно глядел на собеседников, будто прежде никогда ничего подобного о себе не слышал, хотя его адвокаты вот уже долгое время называли его национальным достоянием. Другие, однако, были в восторге. «Вы национальное богатство», – повторил Сэндлер. Кто-то другой заявил, что Милкен и в самом деле «гений». Милкен возразил, сказав, что знает людей умнее себя, которые просто не так напряженно работают, как он. Сэндлер, Лерер и другие оставили его скромность без внимания, и Милкен, по-видимому, постепенно менял свое мнение, кивая в знак согласия в те моменты, когда он, казалось, обдумывал развиваемую концепцию. Словосочетание «созидательная ценность» вскоре стало неотъемлемой частью тактической линии защиты Милкена.
«Да хрен с ними, пускай предъявляют», – сказал Энгел, и Джозеф понял, что тот не шутит.
После длительного обсуждения всех «за» и «против» Боски, насупившись, помедлил, а затем обвел взглядом адвокатов. «Думаю, нам следует договариваться», – сказал он.
Мир детской мебели компания диваны и кресла шкаф одежда. В конечном счете Кёрнин уговорил-таки Линча встретиться с Джозефом в Вашингтоне. Это, по его мнению, давало хоть какой-то шанс на урегулирование. На встрече Линч сообщил Джозефу, что доказательств против Милкена «хоть отбавляй», что Комиссия располагает документами и свидетелями, подтверждающими версию Боски, и что «в интересах» Drexel «немедленно начать сотрудничать». Линч полагал, что выразился яснее некуда. Джозеф, однако, выглядел обескураженным и возмущенным. «Мы провели собственное расследование, -сказал он. – То, что вы утверждаете, – попросту ложь. Доски – лгун и осужденный уголовник». От сообщения о так называемом «расследовании» Drexel Линч презрительно отмахнулся. Ведь Джозеф признал, что ни ему, ни адвокатам Drexel так и не удалось поговорить с Милкеном. И это расследование? Далее Джозеф повторил версию о гонораре в 5,3 млн. долларов, чем еще больше разозлил Линча. «Дайте нам доказательства нарушений, – настаивал Джозеф. – Мы просто хотим знать, где мы преступили закон».
Кампания приносила Robinson, Lake весьма ощутимый доход: фирме, согласно заключенному соглашению, полагался ежемесячный авансовый гонорар в 150 000 долларов, который на практике ею часто превышался. Когда партнер Уолтер Монтгомери выразил обеспокоенность тем, что фирма, представляя известного подозреваемого, может дискредитировать себя в глазах наиболее престижных крупных компаний – своих потенциальных клиентов, он не встретил поддержки. В Robinson, Lake, как и среди адвокатов Милкена, вероятность того, что он действительно нарушал закон, даже не обсуждалась. Сама мысль об этом считалась еретической. Робинсон время от времени внезапно устраивала то, что сотрудники фирмы называли «тестами на преданность» Милкену. Когда однажды во второй половине дня Дэвид Гилмен, один из служащих, работавших на Милкена, совещался с Лерером, Робинсон вошла в кабинет Лерера и пристально уставилась на Гилмена.
Окончательные переговоры не обошлись без незначительных драматических коллизий – в какой-то момент Сэндлер вдребезги разбил об стену конференц-зала бутылку содовой, – но в заключенной в итоге мировой сделке фигурировала сумма, на удивление близкая к предложенной Бойесом в первый раз. В марте 1992 года адвокаты из Cravath обнародовали условия сделки. Она требовала от Милкена уплаты в течение трех лет 500 млн. долларов сверх 600 млн., затребованных при заключении сделки о признании вины. Из них 190 млн. нужно было уплатить наличными, а остальное – активами товариществ. Милкену разрешалось руководить товариществами из тюрьмы, дабы максимально увеличить их стоимость. Бывшие коллеги Милкена, включая Лоуэлла, Питера Аккермана, Леона Блэка и Уоррена Треппа, должны были уплатить всего около 300 млн.; самая большая часть данной суммы была затребована от Аккермана. Еще 100 млн. возместили страховые общества. С учетом 400 млн., которые Милкен уже уплатил государству в счет возмещения убытков, общий итог примерно составлял те 1,3 млрд., в которые Бойес оценил сумму урегулирования.
Питт дал Фишеру выговориться, а затем как можно деликатнее изложил свою позицию. Питт предложил юристам чисто гипотетически «допустить», что сделки с подозрительными акциями были инициированы не Майером, как он заявлял ранее, а одним из клиентов банка, которого он обозначил как «профессионального игрока» с Уолл-стрит. Он понимал, что это возбудит любопытство у сотрудников КЦББ. Если так и будет, продолжал он, то согласится ли КЦББ преследовать в судебном порядке только клиента банка, но не сам банк или кого-то из его служащих? И согласится ли КЦББ на указанный вариант, если выяснится, что кто-то из сотрудников банка копировал сделки этого клиента и, возможно, уничтожил улики по приказу последнего? Если да, сказал Питт, то банк будет добиваться разрешения властей Багамских Островов на раскрытие личности клиента. Роч добавил, что любое соглашение такого рода должно быть одобрено министерством юстиции, которое точно так же не будет выдвигать против банка или его сотрудников никаких обвинений.
«Лайза Джонс?» – спросил Кёрнин. Обвинители не ответили.
Уилсон поспешил защитить Джулиани. «О чем это вы? Это ваш парень виноват в том, что нам потребовалось так много дополнительных доказательств», – возразил он, имея в виду Сигела.
Ропот в Kidder, Peabody, вызванный известными событиями, не шел, однако, ни в какое сравнение с тем взрывом негодования, что последовал через месяц. 12 мая двое обвинителей, в ведении которых находилось дело, – явно удрученный Картушелло и еще один помощник федерального прокурора, Джон Макинэни, – предстали перед назначенным на дело судьей Луисом Л. Стэнтоном и заявили, что им требуется дополнительное время для подготовки к процессу. Макинэни признал, что обвинение, похоже, «проявило недальновидность» и поторопилось с нашумевшими арестами, и добавил: «Нас могут обвинить в продолжении судебного дела без достаточных на то оснований».
Линч расценил услышанное как очевидную попытку выудить у КЦББ информацию, не предлагая ничего взамен. Это было больше, чем мог вынести обычно невозмутимый начальник управления по надзору, и он пришел в ярость. «Вы знаете, где вы преступили закон», – сказал Линч, и беседа перешла в русло взаимных обвинений.
«Господи», – сказал Линч после того, как Романе изложил ему детали проведенного расследования.
Это была тактическая ошибка. Дала это больно задело и разозлило. У него были наилучшие показатели в офисе; все свои знания и опыт он отдавал фирме. Официальная позиция Drexel состояла в том, что ему следует говорить правду, и именно это он намеревался делать. Он решил, что Джозеф не заслуживает его преданности.
Отправление повестки Пейзеру оказалось одним из удачнейших маневров государственного обвинения. Находясь в свое время в самом центре нелегальных операций с участием Дэвида Соломона, Пейзер являлся хранителем ценной улики – синей тетради-гроссбуха, которую он позднее отдал Лоррейн Спэрдж. Он был даже более важным потенциальным свидетелем, нежели Дал, о чем обвинители пока не знали. Пейзер, помимо того, был особенно податлив к нажиму с их стороны. Принятый в фирму в 1985 году, он работал в ней сравнительно недавно. Будучи сейлсменом низшей категории, он боялся, что в случае, если Милкен все-таки решит давать показания, первым, кого тот «сдаст», будет именно он, Пейзер. На шлепки по ладони, которыми он обменивался с Милкеном, и другие попытки снискать его расположение лестью Пейзер особо не полагался; о своих интересах он предпочел позаботиться сам.
Были единичные предостережения. Уоррен Баффетт, председатель совета директоров Berkshire Hathaway со штаб-квартирой в Омахе, считающийся одним из проницательнейших инвесторов страны, неоднократно предупреждал об опасностях бросовых облигаций. «Когда вы страхуете лихача, вам платят больше, чем тогда, когда вы страхуете обычного водителя, – сказал он в интервью „Вашингтон пост“. – Кто-то сделал на этом очень большие деньги, а кто-то разорился».
«Мне есть, – ответил Уилкис. – Моя жизнь, вероятно, кончена. Но я защищу тебя». Секола сказал, что скоро приедет в Нью-Йорк, так как летом он будет работать в Dillon, Read. Уилкис пообещал, что они встретятся.
Наутро, в субботу, 15 ноября, Сигел и Джейн Дей явились в кабинет Ракоффа. Сигел чувствовал себя намного лучше, чем днем ранее. Прошлой ночью он еще больше открылся жене и, как ему казалось, заручился ее поддержкой, не зависящей от обстоятельств. У него будто камень с души свалился. Он доверится властям. Он поступит правильно. Он понесет наказание, но затем все образуется. Он полагал, что правоохранительные органы чем-то похожи на родителей и позаботятся о нем, как о своем ребенке.
«Вам действительно хочется это знать?» – с опаской осведомился Мурадян, после чего решил, что его не обвинят в нарушении благопристойности. «Он говорил: „Ты тупой долбаный ублюдок“, снова и снова», – выложил Мурадян.
Фильм был чисто пропагандистским. Когда один сотрудник Stone Container сказал на экране, что он хотел бы «пожать руку» всем, кто отстаивал бросовые облигации для его компании, какой-то циник из числа зрителей выпалил: «Сколько мы заплатили этому малому?» В конце фильма актер, читавший текст от автора, провозгласил новый, придуманный в пику расследованию лозунг Drexel: «Высокодоходное финансирование и Drexel Burnham Lambert помогают Америке работать!» Аудитория разразилась шумными аплодисментами.
Это решило дело. Малхирн вскочил на ноги и разразился визгливой бранью. Он сообщил Обермайеру, что тот уволен и обругал его, бросив в заключение: «Зачем вы, сраные адвокаты, мне нужны?» Малхирн выбежал из кабинета.
В тот же день состоялось заседание правления Drexel, на котором предлагаемое обвинением соглашение об урегулировании было снова отвергнуто как слишком жесткое. Энгел и его союзники думали, что одержали победу. Вечером служащие отдела корпоративных финансов с супругами и просто знакомыми спешно проходили через вращающиеся двери нью-йоркской «Уолдорф-Астории» и собирались в главном бальном зале гостиницы на свою ежегодную рождественскую вечеринку. Вид украшенной зелеными ветвями галереи, мерцающих гирляндами рождественских елок и льющегося рекой шампанского создавал, пусть и мимолетную, иллюзию бесцеремонной и самонадеянной Drexel прошлого.
«Слишком поздно, Деннис, – взмолился он. – Неужели тебе это не понятно? Все кончено».
Перед тем как уйти из офиса Wachtell, Lipton, Сигел попросил о встрече с Липтоном, недавно вернувшимся из Техаса. Сигел вошел в просторный кабинет старшего партнера, который он так часто посещал, занимаясь инвестиционно-банковским бизнесом. Оказавшись наедине с человеком, который так много сделал для начала и продвижения его карьеры, Сигел вновь утратил самообладание. «Мне очень жаль», – то и дело бормотал он. Может статься, подобных кошмарных сцен выпало на долю Липтона слишком много; прежде ему каялись Флорентине и Рейч, два его партнера; теперь он видел перед собой Сигела, который был ему едва ли не сыном. Липтон не выказал Сигелу никакого участия, никакого утешения. Сигелу он показался холодным и бесчувственным, как камень.
Отчаянное положение «пиар»-команды Милкена лучше всего, вероятно, иллюстрирует то, как ее члены поступили с письмом от одного из заключенных Ломпокской тюрьмы, адресованного Лаймену и адвокату Малхирна Томасу Пуччио, бывшему федеральному прокурору Бруклина. В письме, полном шокирующих подробностей, сообщалось, что Айвену Боски, который дает взятки тюремному начальству, разрешается иметь в тюрьме мужчину-любовника, что он занимается сексом и с другими заключенными и что для разнообразия его сексуальных утех в тюрьму привозят женщин. Несмотря на то, что письмо было написано осужденным уголовником, Лаймен позвонил Пуччио, заинтриговав его изложенными в письме «разоблачениями» и возможностью их использования во время перекрестного допроса Боски, который до сих пор считался в лагере Милкена главным свидетелем обвинения. Когда Пуччио усомнился в уместности приписываемых Боски сексуальных предпочтений и неразборчивости в связях, не говоря уже о достоверности письма в целом, Лаймен отмел его возражения. Для проверки содержащихся в письме утверждений Paul, Weiss наняла дорогое лос-анджелесское детективное агентство, состоявшее из бывших обвинителей. Денег не жалели. Пуччио провел собственное, независимое расследование. Как и следовало ожидать, никаких подтверждений изложенному в письме обнаружить не удалось.
Фримен спросил разрешения воспользоваться телефоном и позвонил одному из внутрифирменных адвокатов Goldman, который поспешно явился к нему в кабинет Адвокат позвонил Лэрри Педовицу, который представлял фирму с тех Пор, как Фримен получил повестку в связи с делом Боски.
В состояние Симы Боски также входит выручка от продажи в 1986 году отеля «Беверли-Хиллз» за 135 млн. долларов. Она являлась владельцем 47% акций отеля и выручила от своей доли немногим менее 65 млн. Таким образом, одни только акции товарищества Боски и отеля «Беверли-Хиллз» принесли ей порядка 165 млн.
Что касается Романе, то для него урегулирование было, помимо всего прочего, благоприятной возможностью оказать услугу своему другу и наставнику Джулиани, для которого к тому времени настала горячая пора выборной кампании. Завершение дела летом того года означало устранение постоянной предвыборной проблемы: оно продемонстрировало бы, что человек, некогда арестованный с санкции Джулиани, действительно виновен в совершении преступления и, вопреки утверждениям критиков Джулиани, отнюдь не стал невинной жертвой произвола. Романе принял сторону Бэрда. Более молодые обвинители продолжали роптать, но в итоге, когда им пообещали, что они смогут представить доказательства всех остальных правонарушений Фримена на слушании на предмет вынесения приговора, смирились.
В понедельник фондовый рынок отреагировал на сообщение о Боски падением на 13 пунктов. Более же поздние новости, о Drexel и Милкене, были поистине катастрофическими. Трейдеры понимали, что любая угроза денежной машине Милкена несет в себе гораздо большую опасность, нежели отстранение Боски от индустрии ценных бумаг. Во вторник– день, когда «Джорнэл» сообщила, что Drexel находится под следствием, – Промышленный индекс Доу-Джонса упал на 43 пункта. Акции компаний, которые, по слухам, могли стать объектами поглощений, резко обесценились. Стремительно поползли вниз и цены бросовых облигаций. Некоторые клиенты Drexel отказывались от незаконченных сделок. Так, Рональд Перельман резко свернул финансируемое Drexel враждебное поглощение Gillette, что еще больше усилило неразбериху и тревогу, царившие на рынке. В изобилии расплодились ложные слухи, наиболее распространенный из которых – о том, что Милкен ушел в отставку, – приковывал к себе внимание биржи едва ли не ежечасно.
Сигел и Ракофф пожаловались Картушелло, который занялся этим делом и выяснил, что в АП нет никакого Фила Спенса. На самом деле звонивший был оперативником Кролла. Он же обзвонил всех бывших соседей Сигела в Коннектикуте. Когда Сигел навещал одного из своих друзей в Нью-Йорке, «Фил» позвонил и ему. «Я знаю, что вы прячете деньги Марти Сигела, – начал он. – Нам это известно». Позднее на квартиру к этому другу Сигела пришел мужчина, который отрекомендовался детективом нью-йоркской полиции и показал полицейский значок. Друг позволил ему войти, и тот осмотрел квартиру. Позднее друг позвонил в полицию и узнал, что такого детектива не существует. По номерному знаку на автомобиле этого человека федеральная прокуратура установила, что его владельцем является детектив из агентства Kroll Associates.
Спустя несколько дней, 8 апреля, Джозеф объявил, что Drexel отказывается от работы с мелкими клиентами, а также с муниципальными бумагами и иностранными ценными бумагами. Мечте Джозефа о создании фирмы с полным набором услуг, способной конкурировать с Goldman, Sachs, пришел конец. Из 10 000 служащих, о которых он так часто вспоминал в оправдание урегулирования с государственным обвинением, в фирме осталось лишь немногим более половины. Брокеры, внезапно оказавшиеся без работы, испытывали горечь от того, в чем видели предательство. Для Джозефа же сделанный им выбор был болезненным, но очевидным: на карту было поставлено выживание фирмы.
Прекращение дела Фримена уничтожило остатки веры Сигела в государственных обвинителей, которые, как он некогда предположил, должны были сделать ради него все от них зависящее. Хуже того, ему все еще не могло быть назначено наказание, поскольку теперь его держали в резерве как потенциального свидетеля для слушания на предмет вынесения приговора Фримену. Сигел выразил крайнее недовольство Картушелло, и тот сказал ему, что пытался отстоять заявление о признании самое меньшее в двух преступлениях. «Я не могу заявить об этом на открытом суде, – сказал Картушелло Сигелу и Ракоффу, – но мы провели это дело абсолютно не так, как надо».
После беспокойного Дня благодарения, проведенного на своей нью-джерсийской ферме, Джозеф и адвокаты Drexel погрузились в серию лихорадочных переговоров с Джулиани, Бэрдом и другими сотрудниками федеральной прокуратуры. Предмет переговоров был довольно прост: Drexel соглашалась заявить о своей виновности при условии, что Джозеф и его консультанты придут к заключению, что фирма выживет. Это, по сути, означало два варианта развития событий. С одной стороны, Джозеф и адвокаты фирмы рассчитывали на то, что в случае признания вины ведущие сотрудники Drexel не воспримут это как ход против Милкена и что финансовое бремя будет не настолько тяжким, что фирма разорится. Но переговоры могли и не привести к достижению соглашения, и тогда Drexel была бы обвинена по обвинительному акту и доведена до банкротства.
После сообщения о заключении Боски сделки о признании вины Когат согласился, чтобы его интересы представлял нью-йоркский адвокат по уголовным делам Майкл Армстронг, одновременно представлявший Лоуэлла. Но Когат подобно Молташу и Далу, был обеспокоен расхождением интересов другого клиента нанятого им адвоката со своими собственными. Его тревожило, что интересы Лоуэлла слишком близки к интересам Майка Милкена. Озабоченность Когата возросла, когда в 1988 году, еще до истории с варрантами, Армстронг принес ему на подпись аффидевит. Аффидевит был составлен с тем, чтобы освободить от обвинения Лоуэлла на основании утверждений Когата. Когат прочел показания от начала до конца и столкнулся лишь с одной проблемой: они были ложными. Он гневно отказался их подписывать и начал искать других адвокатов. В конце концов он пригласил лос-анджелесских адвокатов Тома Поллака и Теда Миллера. В сентябре 1988 года Когат представил аффидевит.
Сигела отвели в помещение для арестованных, где у него наряду с группой из 27 торговцев наркотиками, привлеченных к суду в то утро, сняли отпечатки пальцев. Он попытался было незаметно покинуть здание суда через дверь в цокольном этаже, но там его поджидала съемочная бригада NBC. Камеры запечатлели, как адвокаты запихивают Сигела в автомобиль, дожидавшийся его, чтобы отвезти прямо в аэропорт. Он на какое-то мгновение задержался, чтобы Поцеловать в щеку Одри Стросс, после чего дверь машины захлопнулась.
«Вы имеете право хранить молчание…» – начал Карберри, и ошеломленный Ливайн смертельно побледнел. Дунай приказал ему наклониться вперед и положить ладони на стол Карберри, и Ливайн машинально подчинился. Дунай обыскал его в поисках оружия и велел выложить все из карманов. Затем Карберри положил на стол несколько документов Bank Leu за подписью Ливайна и пододвинул их Ливайну, чтобы тот на них взглянул. И Ливайн увидел, что Майер и Плечер, вопреки его указаниям, уничтожили не все документы, связывающие его с банковским счетом. «Вы хотите с нами сотрудничать, (Давать показания против сообщников и т.п.)?» – спросил Карберри. Ливайн ответил, что он хочет поговорить со своими адвокатами. Дунай проводил Ливайна к телефону в холле и стоял рядом, пока тот звонил Артуру Лаймену, нанятому им в тот же день после разговора с Кеем. Ливайн знал Лаймена по сделке с Revlon, в которой тот представлял Revlon.
Джозеф полагал, что фирма все еще располагает капиталом в 1 млрд. долларов, правда, в таких активах, как не пользующиеся спросом бросовые облигации и доли в компаниях, выкупленных на заемные средства. Он начал искать различные способы финансовых вливаний в компанию, среди которых рассматривалась продажа наиболее ликвидной части портфеля акций и перемещение активов на 300 млн. долларов из дочерней брокерско-дилерской компании Drexel в головную компанию.
Неожиданно вмешался Старк: «Того, о ком вы спрашиваете, лучше, черт побери, считать китом – Моби Диком».
В повестке содержались: перечень из 102 сделок, требование о предоставлении записей телефонных разговоров, требование передачи данных по операциям посредством кредитным карточек и сделкам Рейча с ценными бумагами, запрос информации по ряду имен. В части последнего Рейс сказал, что знает только Уилкиса.
Одной из проблем внутри Drexel оставались разногласия на почве отношения к Милкену. Дабы удержать ведущих сотрудников, Джозеф продолжал покупать их преданность щедрыми премиальными. Он гарантировал, что в 1989 году, независимо от прибыльности фирмы, каждый ее служащий получит денежное вознаграждение, составляющее по меньшей мере 75% от полученного в 1988 году. Блэку, к примеру, причиталось 20, а Кисейку – 11 млн. долларов. Киссик возглавил бывшую империю Милкена, а Блэк стал сопредседателем отдела корпоративных финансов. Они перестали быть членами внутрифирменного комитета по развитию андеррайтинга – группы оценки качества потенциальных сделок – и были заменены молодыми сотрудниками, которым скудость опыта и реальных заслуг не позволяла подвергать сомнению доводы старших управленцев, независимо от того, насколько рискованными им казались те или иные сделки. Это был готовый рецепт катастрофы.
«Непонятно, с кем мы имеем дело: с теми, кто принимает решения, или с посыльными. Этого недостаточно», – сказал он.
«На второе, – ответил Линч. – Мы не пытаемся выставить вас из бизнеса. Мы не стараемся наказать вас сверх того, что вам суждено». Джозеф согласился отстранить Блэка от переговоров и напряженно работать ради достижения соглашения. Теперь отношения между Джозефом и Линчем казались столь благоразумными и конструктивными, что каждый из них думал, насколько иначе могло бы все обернуться, прийди они к взаимопониманию два года тому назад, когда их первоначальные переговоры вылились в бесполезный обмен колкостями.
«Уф, это Деннис Ливайн. Я знаю, что вы меня разыскиваете, и думаю, что нам не мешало бы встретиться», – сказал Ливайн, голос которого, если учесть его незавидное положение, звучал на удивление беззаботно. «У вас, должно быть, для меня повестка или что-то вроде этого», – добавил он.
«Приезжай-ка ты поскорее», – сказал Ливайн.
GE объяснила принятые ею меры тем, что они согласуются с проводимой в компании политикой временного отстранения служащих, которым предъявлено обвинение. Кроме того, временное отстранение Уигтона отражало ту точку зрения руководства GE, которое, в сущности, не имело четкого представления об Уигтоне и Тейборе, что государственное обвинение, вероятно, право в том, что те не могли не знать о получении Сигелом извне внутренней информации. Тем не менее отказ фирмы от поддержки Уигтона многих в Kidder, Peabody привел в ярость – особенно тех, кто до сих пор переживал утрату фирмой независимости в составе гигантской промышленной корпорации. На невозмутимого Уигтона тактика GE не подействовала. Раздосадованный утратой поддержки со стороны фирмы, он, однако, держался стойко и настаивал на своей невиновности.
После того как все были представлены, Карберри начал допрос. «Все, что от вас, мистер Боски, требуется, – сказал он, – это говорить правду. Если вы этого не сделаете, мы добьемся максимально сурового приговора». Карберри попросил Боски рассказать следователям о своих преступлениях и сообщниках, начиная с Ливайна. Ему хотелось сравнить показания Боски с показаниями Ливайна. Карберри понравилось, что Боски не пытался преуменьшить свою вину. Его рассказ, за исключением нескольких деталей, полностью совпал с тем, что сообщил Ливайн.
Спустя несколько минут он увидел, что секретарша вернулась. Она была встревожена. «Они хотят видеть вас прямо сейчас, – сообщила она. – Они говорят, что это не может подождать». Уигтон счел подобную настойчивость выходящей далеко за рамки приличия, однако решил выйти и выяснить, в чем дело.
Фишбейн и Эндрюс немедленно прилетели в Калифорнию на встречу с Далом. Оба адвоката опасались возможного разоблачения их клиента. Они предполагали, что тесно связанный с Милкеном Спигел из Columbia Savings также находится под следствием, и боялись, что тот пойдет против Дала, дав уличающие его показания в рамках сделки о признании вины, прежде чем Дал сам заключит то или иное соглашение с обвинением. Дал не верил, что Спигел будет его выгораживать.
В понедельник в 11 утра Рейч, просмотрев пресс-релиз NL, сидел без дела, положив ноги на свой почти пустой письменный стол. Педовиц, бывший обвинитель и друг Рейча, вызвал молодого партнера в свой кабинет и предложил пройти в конференц-зал. Там его ждали трое других партнеров: Бернард Нассбаум, Уочтелл и Аллан Мартин, все – бывшие сотрудники прокуратуры. Как только Рейч их увидел, он подумал: «Ни дать ни взять – совет старейшин».
Секола помолчал. «Вы могли бы сказать часть правды», – сказал он.
«Мы не даем такую информацию», – ответил клерк.
У него и Гордона были свои причины для беспокойства. При рассмотрении заявлений обвинения, касающихся Фримена, они вспомнили о собственных переживаниях в сделке с SCA. Их тогдашние подозрения теперь, похоже, подтвердились. Им было тяжело это сознавать, но версия обвинения в части Фримена выглядела весьма правдоподобно.
«Деннис, заткнись, замолчи. Тебе нужен адвокат», – посоветовал Кей.
«Я хочу признать себя виновным и искупить свою вину, – настаивал Сигел. – Я не стану бороться, если только вы мне этого не посоветуете».
Чтобы утвердить их в этом мнении, Drexel сделала все, что могла. Даже находясь под следствием, фирма была способна использовать преданность своих клиентов для поддержания доли своего участия на рынке на едва ли не рекордных уровнях. Положение Drexel на Уолл-стрит было, по-видимому, настолько прочным, что позволило ей в тот период сохранить престиж даже в свете пристального внимания правоохранительных органов. При этом не следует забывать, что фирма поддержала многих своих крупнейших клиентов (Познера и др.), когда у них были неприятности и никто другой не хотел быть их союзником. Теперь настала их очередь помочь Drexel.
«Это Айвен, – начал он нехарактерным для себя тихим голосом. – Давай встретимся в центре. Надо поговорить».
«Да, это я, – ответил Сигел, решив, что с него достаточно. – Больше меня не беспокойте. Иначе я обращусь в полицию».
В итоге Рейч нанял Роберта Морвилло, адвоката по уголовным делам, в свое время защищавшего Карло Флорентинца – партнера в Wachtell, Lipton, который несколькими годами ранее был уличен в инсайдерской торговле и в результате отказался от партнерства в фирме, к которой успел сильно привязаться. Если у Уилкиса было мало способов добиться снисхождения со стороны обвинения, то у Рейча их и вовсе не оказалось. Он мог изобличить только самого себя. Он попытался было оправдать свои действия спецификой, как он выразился, «сферы заключения сделок», но обвинение ответило: «Ну и что?» Никого, казалось, не впечатлил тот факт, что Рейч не получил от махинаций ни цента и в 1984 году вышел из игры.
Несмотря на продолжающуюся рисовку для публики, Милкен признал свое поражение. Он хотел избежать угрозы еще одного судебного процесса и сохранить за собой как можно большую часть своего состояния. До сих пор ему удавалось скрывать истинную величину своего богатства, однако ранее Cravath предусмотрительно заявила официальное ходатайство о принуждении Милкена к раскрытию размера персональных активов. В январе 1992 года, еще до вынесения судом постановления по ходатайству, Бойес встретился с еще одним партнером в Paul, Weiss Марком Белником и достал желтый блокнот Бойес бегло написал ряд цифр на общую сумму около 1,3 млрд. долларов. «Думаю, для урегулирования этого хватит», – сказал Бойес. «Я тоже так думаю», – ответил Белник. В этой спокойной, почти небрежной манере была решена финансовая судьба Милкена.
«Я пойду к Алану Макфарленду из Lazard», – продолжал Секола. (Макфарленд был старшим партнером в фирме.) «Я расскажу ему, что я просто обращался к вам за советом по сделкам, – сказал он и сделал паузу, чтобы оценить реакцию Уилкиса. – Я не собираюсь рисовать вас в наилучшем свете».