КОНЕЧНО, ОН ДЕЙСТВИТЕЛЬНО НЕВИНОВЕН

С течением времени финансовые рынки продемонстрировали удивительную гибкость и способность обуздывать чрезмерные аппетиты своих участников. Вместе с тем они поразительно уязвимы для коррупции изнутри. Как бы то ни было, скандалы 1980-х подтвердили важность и мудрость законов о ценных бумагах и необходимость тщательного надзора за их исполнением. Преступники с Уолл-стрит были превосходными анализаторами риска, которые осмелели, когда увидели, что вероятность быть схваченными за руку мала.
«Игра» была окончена.
К концу рабочего дня Сигел наконец добрался до офиса Drexel и направился прямо в кабинет Джозефа. Джозеф незадолго до этого вернулся с экстренного заседания по изменению стратегии фирмы, причиной которого послужила новость о Боски. Сигел, по мнению Джозефа, выглядел так, словно его хватил удар.
С Боски в то или иное время напрямую общались почти все представители американской финансовой элиты. Уолл-стрит охватила паранойя.
Едва ли не с самого начала все пошло наперекосяк. В вестибюле дома, где жил Тейбор, его заковали в наручники и обыскали в поисках оружия. Потом ему разрешили вернуться в квартиру и надеть пальто, после чего, уже поздно вечером, его доставили в исправительный центр «Метрополитен». Обвинители надеялись, что Тейбор сочтет за благо признаться в содеянном и сотрудничать, но тот, как говорится, не поддался на провокацию. Карберри, видимо, недооценивал эмоциональный склад и спаянность большинства «белых воротничков» с Уолл-стрит. Боски и Сигел в их готовности к признанию и сотрудничеству являлись скорее исключением, чем правилом. Уолл-стрит была и остается маленьким и изолированным мирком, где бал правят деньги, взаимные услуги и мощная круговая порука. Нельзя было исключать и такой вариант, что Тейбор так никогда и не «вычислил» цепочку Сигел-Фримен и никаких показаний дать не может. Как бы то ни было, ночь в исправительном центре явно сделала его еще более несговорчивым, чем днем ранее.
Милкен нанял Уильямса 14 ноября, почти сразу же после заявления о Боски, и держался с ним как с признанным авторитетом, явно испытывая перед ним что-то вроде благоговения, которого не удостоился с его стороны ни один из остальных участников расследования. Милкен узнал о нем от клиента Drexel Марвина Дэвиса, нефтепромышленника из Денвера, который с помощью бросовых облигаций Милкена стал голливудским магнатом, владельцем 20th Century-Fox. Интересы Дэвиса, равно как и клиента Милкена Виктора Познера, Уильямс представлял уже давно.
Помимо того, Сигел считал, что суровое наказание частично реабилитирует его в глазах общественности. Если такова была цена искупления, он был готов ее заплатить. Если он и медлил с принятием условий сотрудничества, то лишь потому, что его бывшие коллеги с Уолл-стрит расценили бы сделку о признании вины и соглашение с КЦББ как «измену». Он и сам видел в подобных действиях нарушение профессиональной этики.
Это означало, что ему грозит обвинение по двум пунктам: в подпольных сделках с Princeton-Newport и в махинациях с Милкеном и Боски. Молташ, которого обвинители не зря считали одним из самых нестойких людей в окружении Милкена, уже колебался. Ранее в том году он явился в офис вашингтонского адвоката Рейда Уэйнгартена и изъявил желание нанять его вместо Чарльза Стилмена – адвоката, приглашенного им по совету команды защиты Милкена. Молташ выразил обеспокоенность тем, что Стилмен слишком близок к Милкену. Уэйнгартен попытался его отговорить. Он сказал, что знает Стилмена как выдающегося юриста, однако Молташ упорно стоял на своем: «Мне нужен независимый адвокат».
Милкен назначил Молташу встречу на 4 часа утра следующего дня. Когда Молташ вошел в офис, его проводили в один из конференц-залов. Там он переговорил с Милкеном с глазу на глаз, а за дверью все это время стоял охранник. У Милкена была с собой кипа документов, в которых Молташ углядел названия ряда компаний, фигурировавших в обосновании уплаты Боски 5,3 млн. долларов. Милкен говорил только приглушенным голосом и часто не задавал вопросы вслух, а писал их в маленьком желтом блокноте. Как только Молташ на них отвечал, Милкен стирал их ластиком. Встреча преследовала вполне определенную цель: выяснить, что известно Молташу о тех пакетах акций, которые являлись объектами совместных махинаций Милкена и Боски. Когда Молташ хотел обсудить те или иные акции, он не произносил их название вслух, а показывал ручкой на них в списке.
Некоторые из влиятельнейших сторонников Милкена начали на удивление быстро разоряться под тяжестью долгового бремени, которое они некогда с таким энтузиазмом приняли на себя. Ральф Ингерсолл, оказавшись не в состоянии совершить платежи по размещенным Drexel облигациям, потерял контроль над своей национальной газетной империей. Уильям Фарли не смог завершить приобретение West-Point Pepperell. Даже Том Спигел, поборник Милкена в Columbia Savings, был вынужден уйти со своего поста, а его ссудо-сберегательная компания перешла в ведение правительственных регулятивных органов. В конечном счете почти все ссудо-сберегательные фирмы, которые являлись главными игроками среди покупателей Милкена, были объявлены несостоятельными и отданы в руки конкурсных управляющих.
Гэри Линч из КЦББ все больше беспокоился. Он и его подчиненные были в свое время отстранены от следствия по делу Фримена и после фиаско федеральной прокуратуры, прекратившей производство по обвинительному акту, радовались своей непричастности. Но даже при таких обстоятельствах они подвергались сильнейшему давлению со стороны самой Комиссии, наблюдательных комитетов конгресса, общественности и Drexel. Еще не оправившись от дурного паблисити в связи с заключением сделки с Боски, они стремились продемонстрировать ценность сотрудничества с ним, напирая на свои главные «мишени» – Drexel и Милкена.
Боски не пришлось долго уговаривать. Медленно, колеблясь, он принялся подробно рассказывать о закулисной стороне своего успеха. Создавалось впечатление, что он впервые взглянул в лицо полной правде о себе.
Боски вернулся в свой номер-люкс. В ожидании Милкена Питт спросил Дунана, не хочет ли тот заказать ленч в номер. Узнав, что гамбургер в «Беверли-Хиллз» стоит 16 долларов, Дунай был шокирован. Служебный устав запрещал ему соглашаться на оплату еды кем-то другим, а его жалких суточных не хватало ни на одно блюдо из меню, и он отказался, хотя был голоден. Он с легкой завистью смотрел, как Питт ест свой гамбургер.
Милкен и его окружение агрессивно отрицали суть искового заявления. Милкен, в частности, дошел до того, что сказал, что с нетерпением ожидает начала судебного разбирательства, когда он наконец продемонстрирует беспочвенность предъявленных ему обвинений.
«Вы получили мое письмо?» – спросил Билл.
Линч пытался не выдавать своего нетерпения: «Джон, он с нами сотрудничает Мы получим деньги. Если мы начнем на него давить, все об этом узнают. Мы должны повременить с этим до завершения расследования».
В Манхэттенской федеральной прокуратуре царило ощущение перемен и потребности в безотлагательных действиях. Джулиани хотел до своего увольнения из ведомства завершить дела Фримена и Милкена. Он сказал Брюсу Бэрду, что крайне огорчен отсутствием прогресса в деле Фримена. Адвокаты Фримена упорно добивались такого варианта урегулирования, который означал бы отказ от уголовных обвинений в обмен на улаживание соответствующих претензий со стороны КЦББ, и Джулиани предупредил Бэрда, что он всерьез обдумывает такую возможность, исходя из того, что уступку Фримену с лихвой компенсировало бы осуждение Милкена.
Самой Kidder, Peabody, что показательно, обвинение предъявлено не было: руководство GE добилось понимания со стороны Джулиани. В доказательство намерения GE сотрудничать с обвинением Kidder, Peabody немедленно временно отстранила Уигтона от должности без сохранения заработной платы и прекратила выплату гонораров его адвокату и адвокату Гейбора. Втайне от большинства сотрудников Kidder, Peabody, GE пошла еще дальше. Юристы GE встретились со Стэнли Аркином, адвокатом Уигтона, и без обиняков заявили, что Уигтону – если, конечно, он действительно невиновен – следует отстаивать свою невиновность. В противном случае ему следует признать себя виновным и пойти на сотрудничество. Для придания рекомендации, так сказать, большей убедительности представители GE сообщили, что в случае, если Уигтон, настаивая на своей невиновности, будет осужден, GE предъявит ему иск о возмещении 3 млн. долларов, уже заплаченных ему за акции Kidder, Peabody, и удержит за собой те 3 млн., которые она ему еще должна.
«Я тебя никогда не прощу, – сказал он, повысив голос. – Я никогда не прощу тебя за то, что ты сделал с бизнесом и со всеми, кто в нем участвует. Прежним ему уже не быть. Как ты мог так поступить? Как ты мог?»
При обсуждении того, что обвинители собирались инкриминировать Сигелу, не обошлось без яблока раздора. Им стала сумма наличных, которую Сигел фактически получил от Боски: Сигел утверждал, что речь идет не более чем о 700 000 долларов, а Боски настаивал на 800 000. Обвинителей эта нестыковка откровенно раздражала. Они не желали публичных пересудов о том, что один из двух главных свидетелей обвинения лжет, и уговаривали Сигела согласиться с версией Боски, которую хотели включить в пресс-релиз. Сигел на все их увещевания отвечал категорическим отказом. Он подозревал, что причиной расхождения является воровство курьеров, но это была не его забота. Он получил 700 000 и не собирался брать на себя ни цента больше, сколько бы на него ни давили. Прожив годы во лжи, он не намеревался лгать снова. Обвинение отступилось.
В понедельник фондовый рынок отреагировал на сообщение о Боски падением на 13 пунктов. Более же поздние новости, о Drexel и Милкене, были поистине катастрофическими. Трейдеры понимали, что любая угроза денежной машине Милкена несет в себе гораздо большую опасность, нежели отстранение Боски от индустрии ценных бумаг. Во вторник– день, когда «Джорнэл» сообщила, что Drexel находится под следствием, – Промышленный индекс Доу-Джонса упал на 43 пункта. Акции компаний, которые, по слухам, могли стать объектами поглощений, резко обесценились. Стремительно поползли вниз и цены бросовых облигаций. Некоторые клиенты Drexel отказывались от незаконченных сделок. Так, Рональд Перельман резко свернул финансируемое Drexel враждебное поглощение Gillette, что еще больше усилило неразбериху и тревогу, царившие на рынке. В изобилии расплодились ложные слухи, наиболее распространенный из которых – о том, что Милкен ушел в отставку, – приковывал к себе внимание биржи едва ли не ежечасно.
В то лето длительное «изгнание» Мартина Сигела наконец завершилось: в июне он вновь явился в Манхэттенский федеральный суд, на сей раз для вынесения приговора. Значительную часть тех десяти месяцев, что прошли с момента заявления Фримена о признании вины, обвинители потратили на взаимные пререкания о том, могут ли они представить доказательства других правонарушений Фримена на слушании на предмет вынесения ему приговора. В конце концов, несмотря на то, что процедуры такого рода – не редкость, судья, которому было поручено дело Фримена, положил конец дискуссии, отвергнув эту идею. Вынося постановление, он аргументировал свою позицию тем, что в ответ адвокаты Фримена скорее всего заставят суд выслушивать стольких свидетелей защиты, что слушание может затянуться на долгие месяцы.
Хотя крупнейший объект расследования, Милкен, по-прежнему оставался на свободе, эти двое юристов знали то, что было известно, кроме них, очень немногим: Милкен уже однажды капитулировал, его адвокаты снова искали возможность заключить сделку о признании вины, и рано или поздно он будет осужден. Судебное дело было готово. Большая часть работы была сделана. Линч и Бэрд без особой огласки уступили дорогу другим, передав дела Джону Кэрроллу, Джессу Фарделле и преемнику Бэрда в федеральной прокуратуре Алану Коэну. Джон Старк, которого обошли, назначив на должность начальника управления по надзору за законностью, прежде занимаемую Линчем, другого сотрудника КЦББ, тем не менее согласился остаться в Комиссии до завершения дела Милкена.
Ко времени Бала хищников в апреле Джозеф понял, что фирме не избежать коренной реорганизации. Это означало сокращение брокерской сети – некогда фундамента фирмы. Джозеф чувствовал себя ужасно. В течение всего времени расследования Джозеф взывал к преданности брокеров Drexel, и большинство из них безоговорочно ее проявляли. Джозеф неоднократно давал слово, что Drexel останется в бизнесе обслуживания мелких клиентов «навсегда». Но в одном из своих выступлений в середине апреля он сказал: «Для Drexel подул ветер перемен. Мы пересматриваем весь наш бизнес». Как бы то ни было, аудитория, состоявшая из брокеров, устроила Джозефу овацию стоя, и он не понимал, почему.
Затем, в понедельник, 19 октября, на фондовом рынке произошел обвал: индекс за один день упал более чем на 500 пунктов, что стало абсолютным рекордом за всю историю. Компьютеризация торгов привела к тому, что поручения от инвесторов брокерам «продавать» поступали быстрее, чем когда-либо в прошлом, и шла паническая распродажа. Падение цен охватило практически все ценные бумаги, в том числе акции компаний-мишеней и акции крупнейших компаний – «голубые фишки». Рынок был близок к абсолютному краху, особенно во вторник, 20 октября, когда произошло еще одно падение, после чего во второй половине дня цены несколько окрепли. Для поглощения вала заявок на продажу многим маркет-мейкерам Нью-Йоркской фондовой биржи не хватало капитала. Для предотвращения катастрофы местному отделению Федеральной резервной системы[93] пришлось выдать маркет-мейкерам краткосрочные кредиты.
Вечером, около 11, Джозеф позвонил Корригану. Неужели ФРС не делает ничего, чтобы помочь? Корриган загадочно ответил, что, хоть он и не пытается учить Джозефа, как вести дела, но «будь он на его месте, он бы поговорил с главными управляющими ряда этих банков напрямую». Ухватившись за его слова, как утопающий за соломинку, Джозеф воспринял их как намек на то, что Корриган выполнил его просьбу и надавил на банкиров.
Такого желания, очевидно, не возникало ни у кого. Положение Литта в команде защиты Милкена было непрочным. То же самое можно было сказать о Williams&Connolly. После смерти Уильямса Paul, Weiss, потеснив Williams&Connolly, взяла руководящую роль на себя. Винсенту Фуллеру, которого Уильямс сделал своим преемником в деле Милкена, никак не удавалось достичь согласия с Милкеном и Сэндлером, отдававшими предпочтение Лаймену.
Ранее Джозеф дал себе зарок, что его не втянут в еще одну дискуссию о преемственности опыта Третьего рейха или моральных устоях. «Мне очень жаль, Майкл, – сказал Джозеф. – Так решило правление. Это окончательно. Надеюсь, ты понимаешь».
Узнав о предполагаемых сделках с West-Point и Trans Resources, Стивен Уэйнрот, член комитета, в свое время выступавший против финансирования Боски, пришел в ужас. Против его возражений яростно ополчились Блэк и Аккерман, позиция которых при молчаливом попустительстве более молодых членов комитета одержала верх. Испытывая отвращение, Уэйнрот перестал посещать заседания. Привлечь внимание Джозефа ему не удалось: главный управляющий был слишком занят, ведя переговоры с прокуратурой и пытаясь реорганизовать фирму ради ее выживания по достижении урегулирования.
Джозеф был не единственным, кто утратил веру в Милкена. В Лос-Анджелесе Дал встретился с Литтом в отеле «Форсизонз». «Майку следует признать себя виновным, – сказал Дал, упомянув о собственных дискредитирующих показаниях. – Кто-то должен ему об этом сказать». Литт, вопреки обыкновению, не стал настаивать на невиновности Милкена.
Джон Кэрролл, работавший с делом Drexel, был в тот день болен гриппом и находился дома, но его сослуживцы, сгорая от нетерпения, неоднократно звонили ему, дабы поделиться очередной новостью в связи с удачной находкой. Они даже прокрутили ему некоторые пленки по телефону.
Проще всего «забрасывать» обвинителей «говном, не выходя из укрытия», адвокаты Милкена могли, представляя как можно больше потенциальных свидетелей. Однако адвокатский Кодекс профессиональной ответственности предостерегает от этого: адвокат не может представлять клиента, проходящего по делу другого его подзащитного в качестве сообвиняемого или свидетеля обвинения. Принимая во внимание высокую вероятность того, что Дала могли вызвать повесткой для дачи показаний по делу Милкена, намерение Уильямса его защищать являлось, по большому счету, нарушением Кодекса. Но в то время Дал еще не получил повестки, так что Уильямс имел в этом смысле свободу действий, которой успешно воспользовался. Дал благоговел перед Уильямсом и охотно нанял его и Williams&Connolly; то же самое сделали Уоррен Трепп и еще один служащий калифорнийского филиала Drexel.
Уильямс, однако, сознавал, что он не может представлять служащих, уже получивших повестки. Таковыми являлись Лоуэлл Милкен, Молташ, Тернер и Аккерман. Но Уильямс успокаивал себя тем, что эти свидетели – возможные «мишени» – попадут в «дружественные» руки. Группы защиты тщательно подыскивали адвокатов для рекомендации свидетелям, которых сами представлять не могли. При этом, разумеется, принимались в расчет их опыт и репутация, но не эти критерии являлись определяющими. Большее значение придавалось тактике, которой тот или иной адвокат обычно придерживался по отношению к государственному обвинению. Уильямсу и другим требовались адвокаты, предпочитавшие в силу своего кредо бороться с обвинением, а не сотрудничать с ним.
После этого оставалось лишь сделать сенсационное заявление. Джулиани в Нью-Йорке и Шэд в Вашингтоне назначили на 4.30 пополудни в пятницу, 14 ноября, одновременные пресс-конференции. Линч и Карберри полагали, что созданы все предпосылки для главного триумфа системы обеспечения законности 80-х годов.
Сам Милкен не желал давать никаких показаний. Он ни на минуту не задумывался о том, чтобы признать себя виновным, говорить правду, сотрудничать. В отличие от Боски и Ливайна он не мог «сдать» властям в обмен на снисходительность ни одной более или менее значимой фигуры, чем он сам. Он был «номером один» в иерархии американского финансового мира. «Более крупной рыбы» не существовало. К тому же, в противоположность Сигелу он явно не испытывал ни малейших угрызений совести. Он отражал нападки КЦББ в прошлом и, очевидно, был уверен, что выйдет победителем и на этот раз.
В последующие недели Джозеф, по-видимому, окончательно решил еще теснее связать с Милкеном судьбу фирмы и свою собственную. Еще до того, как разразился скандал с Боски, Джозеф надеялся, что нью-йоркская инвестиционно-банковская группа Дж. Кристиана «Криса» Андерсена превратится в группу привлечения клиентов на Восточном побережье, сравнимую по силе с милкеновской. Этого не произошло. По этой причине Милкен стал настаивать на принятии обратно преданного ему Дона Энгела, уволенного Джозефом за нарушение профессиональной этики, ради восстановления способности Drexel привлекать клиентов.
В феврале «Уолл-стрит джорнэл» вынесла на первую полосу статью об итогах собственного расследования деятельности Фримена. Продвинувшись в нем, к немалому удивлению обвинителей, весьма далеко, репортеры «Джорнэл» обнаружили те же операции, что являлись объектами прокурорского расследования, и раскопали информацию, которой прокуратура не располагала. Так, в статье среди прочего описывалась сделка с Beatrice и то, как Фримен требовал от Сигела подтверждения изменения ее условий. «Когда однажды м-р Фримен позвонил м-ру Сигелу, – говорилось в статье, – м-р Сигел сказал м-ру Фримену: „У вашего кролика отличный нюх“».
Милкен упомянул ряд сделок, по которым Drexel провела исследования для Боски, но Боски сказал, что у него нет никакой документации, которая бы это подтвердила. Милкен сказал, что пришлет Боски кое-какие бумаги для подшивки. Далее Боски сделал еще один завуалированный тактический ход, сказав, что он еще не полностью возместил свой долг в 5,5 млн. долларов. «Знаешь, я ведь до сих пор тебе должен», – сказал он.
Питт знал, что КЦББ должна была утвердить официальный приказ на проведение расследования. Он позвонил в ее управление по надзору и запросил копию приказа. К своему немалому удивлению, он получил отказ. За его 18-летнюю практику такое случилось впервые. Это явилось еще одним свидетельством того, что на сей раз случилось нечто экстраординарное.
«Я не могу придерживаться ранее сделанных заявлений», – сказал он.
«А я Билл», – сказал человек и выжидательно замолчал. В понедельник Дорис сообщила Сигелу, что звонил какой-то Билл, не пожелавший оставить номер. Вчера произошло то же самое. И в тот, и в другой день Сигел по своему обыкновению вернулся домой около 8 вечера. Он не стал долго думать о звонках; имя «Билл» ему ни о чем не говорило.
Ракофф, стараясь оставаться внешне бесстрастным, стал выяснять прочие условия сделки. Какому судье будет поручено дело? Карберри сообщил, что слушания состоятся в Манхэттенском федеральном суде и что регистрация признания вины и назначение наказания будут возложены на одного и того же судью. Ракофф выразил надежду, что момент для заявления Сигела суду будет выбран таким образом, чтобы приговор выносил снисходительный судья. (Попытки адвокатов добиться того, чтобы их подзащитные делали заявление о признании вины снисходительному судье – так называемый «торг за судью» – в свое время широко практиковались в южном федеральном судебном округе Нью-Йорка. Судьи, которые заслушивали признания, заседали по две недели каждый, и обвиняемым, согласно установившейся практике, давался шестинедельный срок на признание. Это обеспечивало адвокатам выбор по меньшей мере из трех судей. Позднее шестинедельный срок на признание был отменен.) На это Карберри сказал, что прокуратура постарается проявить гибкость в этом вопросе, но Сигелу придется сделать признание именно тогда, когда от него это потребуется. Захочет ли Карберри, чтобы Сигел носил на себе миниатюрный микрофон с передатчиком? Карберри ответил утвердительно.
Неделю спустя Литт сообщил ответ Милкена: тот отказался подписывать какой бы то ни было аффидевит или признаваться в проведении сделок иным образом. Более того, у помощницы Дала случился «провал памяти», она, мол, ничего не помнила о сделках, так что ждать от нее помощи тоже не приходилось. Дал был ошеломлен. «Майк знает, что он провел эти сделки, – воскликнул он. – Боски знает, что их провел Майк. Распорядитесь, чтобы обвинение спросило Боски, кто их провел на самом деле».
Учитывая степень того, насколько их к тому времени дезориентировали, не говоря уж о тех сомнительных заявлениях, которые они в свою очередь сделали в КЦББ, Питт и Роч всерьез подумывали об отказе от дела. Они видели в нем угрозу собственной репутации.
Линч согласился встретиться на полпути домой, в Бостоне. «Так будет лучше», – сказал он.
Уильямс в отличие от Питта и Ракоффа не предпринимал никаких попыток узнать от Милкена правду ни во время их первых встреч, ни когда-либо впоследствии. Правда Уильямса не интересовала. Он часто заявлял, что всегда придерживается правила: «Не задавай вопроса, ответа на который не знаешь».
Вскоре после разоблачений, связанных с Боски, Джозеф нанял в качестве личного адвоката Аиру Миллстайна, старшего партнера в Weil, Gotshal&Manges, крупной и перспективной нью-йоркской фирме. Миллстайн быстро пришел к заключению, что самому Джозефу уголовное преследование не грозит. Вместе с тем он скорее с личных, чем с профессиональных позиций предупредил Джозефа, что, как ему кажется, ситуация с Милкеном серьезнее, чем может показаться на первый взгляд, и сказал, что Джозефу, по его мнению, лучше всего было бы уйти в отставку. Джозефа это предложение потрясло. Перспектива ухода из Drexel казалась ему немыслимой. В разговоре с Миллстайном он настойчиво утверждал, что мысль о том, что Милкен с его огромным состоянием может опуститься до преступления, нелепа.
На одном из доприговорных слушаний под председательством судьи Роберта Уорда Ракофф привел доводы в пользу смягчения наказания, и Уорд отнесся к его словам с видимой благосклонностью. Картушелло тоже ратовал за снисхождение. В отчете о следствии по делу, который для Сент-Эндрюс-плаза был, по-видимому, беспрецедентным, версия обвинения являлась, пожалуй, более благоприятной для Сигела, чем та, которую представил Ракофф. Обвинители похвалили Сигела, назвав его «заслуживающим доверия и надежным» свидетелем, сотрудничавшим, несмотря на «интенсивную кампанию по обливанию грязью».
Тем летом Боски приезжал в Денвер и гостил у человека, который занимался сбором средств для благотворительного фонда United Jewish Appeal; это был Ларри Майзел, глава MDC Corporation, клиента Drexel. Сразу после отъезда Боски Майзела посетил агент ФБР, который принялся наводить справки о его недавнем визитере. Когда Майзел подтвердил, что его гостем был Боски, он получил повестку с требованием записей своих телефонных разговоров. Майзел позвонил Джиму Далу, ведущему сейлсмену Милкена.
Боски надел майку Дунана, и тот прилепил микрофон. Сигнал с него должен был поступать из номера-люкс Боски на первом этаже, где в час с небольшим пополудни должна была состояться его встреча с Милкеном, на кассетный магнитофон в номере Питта.
И наконец, оставались ревностные сторонники Милкена – Аккерман, Киссик и Фред Маккарти, директор-распорядитель в Бостоне, – которые отметали все предложения, несшие в себе угрозу его защите. Далекие от того, чтобы страшиться краха Drexel, они, казалось, приветствовали его, аргументируя свою позицию тем, что в гибели фирмы будут винить Джулиани. Они полагали, что сопутствующий взрыв негодования ослабит решимость обвинителей преследовать Милкена в судебном порядке. У этой группы был девиз: «Лучше смерть, чем позор».
Переговоры о соглашении между банком и КЦББ заняли месяцы. КЦББ настаивала на пункте о лишении соглашения юридической силы в случае, если банк по той или иной причине откажется сообщить имя клиента. Питт утверждал, что от банка следует ожидать лишь жеста доброй воли» и что нельзя лишать его иммунитета, если багамские власти запретят ему нарушать тайну вклада. В результате верх одержала позиция КЦББ.
«Меня это не удивляет», – сказала Нэнси.
«Я могу сообщить вам, чем, как мне кажется, располагают правоохранительные органы, – начал Питт, – но правду знаете только вы один. Если то, что вы нам расскажете, не будет достоверным и всеобъемлющим, то совет, который мы вам дадим, окажется недостаточно эффективным». Он также предупредил Боски, что, однажды рассказав адвокатам правду, тот не сможет просто так отступить от своего первоначального заявления, давая показания в суде. Питт сказал, что в случае, если Боски солжет в суде, они откажутся представлять его интересы.
Милкен знал Лаймена; Paul, Weiss была юридической фирмой, которой с некоторых пор отдавали предпочтение многие клиенты Милкена, такие, например, как Нельсон Пельц из Triangle Industries и Рональд Перельман, поглотивший Revlon. Милкен понимал, что Лаймен хорошо разбирается в законах о ценных бумагах и знает о враждебных поглощениях и бросовых облигациях не понаслышке.
Джозеф был не единственным, кто утратил веру в Милкена. В Лос-Анджелесе Дал встретился с Литтом в отеле «Форсизонз». «Майку следует признать себя виновным, – сказал Дал, упомянув о собственных дискредитирующих показаниях. – Кто-то должен ему об этом сказать». Литт, вопреки обыкновению, не стал настаивать на невиновности Милкена.
Молташ, как и Ньюберг, «засветился» на пленках. В связи с этим он решительно заявил, что привлекать его не за что, ибо он всего лишь временно заменял Ньюберга в тот день, когда были записаны звонки; но никто не думал, что обвинители сочтут это убедительным. И действительно, всего за день до решения большого жюри Молташа известили, что он попал в число обвиняемых.
Далее Уонг спросил Кэмпбелла о счете другого клиента, который, насколько можно судить, копировал торговлю Кэмпбелла и Bank Leu, – ВСМ Capital Management. Кэмпбелл явно чувствовал себя все более неуютно. Он признал, что эту компанию создал его друг, адвокат Кевин Барри. Кэмпбелл сам посоветовал Барри торговать теми же акциями, что и Bank Leu. Вместе с тем Кэмпбелл по-прежнему настаивал, что он знать не знает ни о какой внутренней информации. На этом допрос был закончен.
На следующий день Романе встретился с Карберри, который, как обычно, сразу взял быка за рога, сообщив, что им известно о том, что Боски вовлек Мурадяна в фальсификацию отчетности по операциям с участием Drexel. Романе понял, что возможностей для маневра у него почти нет: большую часть того, о чем Мурадян рассказал ему днем ранее, Карберри уже знал от самого Боски. «Чем Мурадян может вам помочь?» – поинтересовался Романе.
Это сохраняет за Милкеном, по его собственному признанию, огромное состояние, которое гарантирует ему место в верхних строчках списка богатейших американцев. Есть, однако, все основания полагать, что состояние Милкена намного больше, чем 500 млн. долларов. Товарищества, к примеру, печально известны трудностью оценки их активов. Адвокаты из Cravath были настолько озадачены запутанностью взаимозависимых долей собственного капитала в товариществах Милкена и сложностью его позиций ценных бумаг, что им пришлось пригласить для содействия Salomon Brothers. На переговорах стало ясно, что Милкен пытается выплатить как можно большую часть оговоренной суммы в виде долей товариществ, что позволило бы ему избавиться от тех активов, вероятность повышения стоимости которых в будущем минимальна, и оставить за собой наиболее перспективные. Имея полное представление об активах своих товариществ, Милкен мог без труда манипулировать процедурой их оценки. Более того, доли товариществ оценивались в тот период, когда рынок бросовых облигаций все еще, что называется, лежал в руинах; с тех пор цены значительно выросли.
Сигел не пытался объяснить свои действия потребностью в «поле для маневра» или тем, что на Уолл-стрит так поступают все. Он не искал оправданий. Ливайн и Боски продемонстрировали определенные угрызения совести, но их эмоции объяснялись, по-видимому, главным образом тем, что их вывели на чистую воду. Сигел же, по мнению обвинителей, искренне верил, что содеянное им заслуживает наказания, и хотел это наказание понести. Юристы КЦББ в этих встречах не участвовали. Холодок в отношениях между федеральной прокуратурой и КЦББ был для Сигела очевидным. Прокуратура все никак не могла простить Комиссии скандальной шумихи в связи с делом Боски. Сигел получил указание не сообщать юристам КЦББ никакой информации, особенно о Goldman, Sachs, во избежание ее утечек.
Карберри представил предлагаемое соглашение Джулиани, который был по-прежнему поглощен делом Фридмена и незамедлительно наложил одобрительную резолюцию. Они не могли упустить такую возможность. 10 сентября Линч Передал соглашение на рассмотрение Комиссии. С тех пор как она тем летом утвердила официальный приказ на проведение расследования, ее члены пребывали в неведении. Ничего не знал даже председатель Джон Шэд. Они были явно потрясены как масштабом разоблачений, так и перспективой возможных последствий.
«Но они не смогут ничего доказать, не так ли? – спросил Секола. – Вы ведь не выдадите меня, правда?»
Уилкис больше никогда не разговаривал с Секолой. «Этот мальчишка будет зол на тебя, – сказал ему Голдсмит, когда тот наконец дал показания, изобличающие Секолу. – Но он никогда не узнает, чем ты пожертвовал ради него. Не понимаю, зачем ты вообще с ним связался. В свои 22 он был хуже, чем Деннис Ливайн в том же возрасте».
«Вам действительно хочется это знать?» – с опаской осведомился Мурадян, после чего решил, что его не обвинят в нарушении благопристойности. «Он говорил: „Ты тупой долбаный ублюдок“, снова и снова», – выложил Мурадян.
«Я пойду к Алану Макфарленду из Lazard», – продолжал Секола. (Макфарленд был старшим партнером в фирме.) «Я расскажу ему, что я просто обращался к вам за советом по сделкам, – сказал он и сделал паузу, чтобы оценить реакцию Уилкиса. – Я не собираюсь рисовать вас в наилучшем свете».
Питт, однако, полагал, что наилучшим выходом для банкиров является отказ от анонимности м-ра Икс в обмен на защиту банка и его служащих иммунитетом от уголовного преследования. Устроит ли подобное соглашение КЦББ, зависело, разумеется, почти целиком от того, кто такой м-р Икс. Шаад, все еще колеблясь, наконец согласился сообщить некоторые подробности: м-р Икс был инвестиционным банкиром и работал в Drexel Burnham Lambert. Теперь Питт осознавал масштабы и механику сговора.
В офисе Robinson, Lake царило уныние. Больше всех расстроен вердиктом был, по-видимому, Кен Лерер, который с особенной горячностью предсказывал оправдание или, в худшем случае, отсутствие единогласия присяжных[102].
Теперь события разворачивались быстрыми темпами. В 2 часа дня Линч позвонил Фреду Джозефу, секретарша которого сказала боссу, что на линии начальник управления по надзору КЦББ и что это срочно. Джозеф около 10 минут молча слушал, пока Линч сообщал ему о том, что Ливайн, по мнению КЦББ, совершал крупные сделки с использованием внутренней информации, украденной из Drexel и других фирм. Линч сказал, что Ливайн, судя по всему, сколотил группу сообщников – инвестиционных банкиров, у которых он покупал информацию. КЦББ намерена немедленно заявить об обвинениях против Ливайна и подать ходатайство о судебном запрете на снятие им денег со счета, продолжал Линч, добавив, что уголовные обвинения, вероятно, будут предъявлены, как только Ливайн будет арестован.
Уилкис был уверен, что разговор записывается, и знал, что он должен повесить трубку и немедленно позвонить своему адвокату. Тем не менее он этого не сделал. На каком-то подсознательном уровне он все еще надеялся, что Ливайн защитит его, вытащит из этой передряги целым и невредимым. Он продолжил разговор и тем самым изобличил себя.
Несколько дней спустя Майер пригласил Питта поужинать с ним и его женой в фешенебельном клубе «Лайфорд кей», членом которого он являлся. По дороге Майер попытался снискать расположение Питта, объяснив, что схема торговли была разработана не им одним. «Я не хочу, чтобы вы думали обо мне самое худшее», – сказал Майер.
В последней попытке получить подтверждение показаниям Сигела обвинители защитили иммунитетом Фрэнка Брозенса, одного из главных помощников Фримена в арбитражном Отделе Goldman, Sachs, и вызвали его на заседание большого жюри по делу Фримена. Поначалу Брозенс не сообщал ничего нового или полезного. В какой-то момент, почти смирившись с неудачей, Макинэни спросил его: «Помните ли вы еще что-нибудь, о чем вы могли бы нам рассказать» Брозенс как-то сконфуженно замялся и спросил, может ли он посоветоваться со своим адвокатом. Был объявлен короткий перерыв.
Еще из первых допросов Боски Карберри понял, что словам арбитражера можно найти подтверждение из других источников. В детали своих махинаций Боски и Милкен не посвящали никого, но рутинную, по их меркам, работу (бухгалтерию и пр.) они оставляли подчиненным. Карберри «нацелился» на нескольких служащих Боски, особенно на главного трейдера Давидоффа и Мурадяна.
Но теперь Рейч чувствовал все большую тревогу. Каждый вечер он поспешно выходил из дома, чтобы купить «Нью-Йорк Таймс» в 10 часов, сразу же по поступлении в ближайший киоск свежего номера. Он вставал рано утром, чтобы купить «Уолл-стрит джорнэл», которую просматривал в Поисках любых намеков на расширение расследования. С Ливайном он не общался.
Конференция 1987 года началась на первой неделе апреля в атмосфере страха. Ежедневно ходили слухи о скорой массированной облаве, перспектива которой после арестов Фримена, Уигтона и Тейбора казалась вероятной, как никогда. Энгел, однако, держался бесстрашно, чуть ли не вызывающе. Конференция по высокодоходным ценным бумагам 1987 года стала крупнейшей из всех; это была демонстрация преданности клиентов, объединившая свыше 2500 участников.
«Вы арестованы», – снова сказал Дунай.
Сигел сидел на кухне и разбирал покупки, сделанные им в уже привычной для себя роли домохозяйки, когда зазвонил телефон и его адвокат Одри Стросс сообщила ему о признании Фримена. Сигел был поражен. Ему не верилось, что он прошел через такое тяжелое испытание только ради того, чтобы Фримен сделал признание в одном преступлении, исключающее судебное разбирательство. А он-то надеялся, что скоро будет давать свидетельские показания в суде. Он собирался говорить только правду и был убежден, что присяжные ему поверят. Сигел рассчитывал, что в конечном счете ему будет вынесен оправдательный приговор, которого, по его мнению, он заслуживал, и общественность поймет, что он встал на путь исправления.
Выполняя распоряжение Лаймена и Робинсон, персонал Robinson, Lake послушно приступил к поэтапному разбору книги, относя несомненные факты к таким категориям, как «ложное заявление», «неверная характеристика» и т.п. План состоял в том, чтобы разослать всем рецензентам страны перечень «ошибок», стараясь тем самым подорвать доверие к книге. «Список ошибок будет длиннее самой книги, – восклицал Лерер. – Это замечательно!»
22 мая, в четверг, Комиссия раскрыла свои карты в Нью-Йоркском федеральном суде. Линч остался в Вашингтоне, поручив изложение аргументации по делу своему заместителю Джону Старку. Это было решающее слушание; если бы судья отменил замораживание активов Ливайна, тот без труда смог бы финансировать длительный судебный процесс. Он, помимо того, получил бы возможность скрыться.
Кэти продолжала делиться новостями. «У нас тут всеобщее возбуждение», – прокомментировала она ситуацию в Drexel, пояснив, что персонал фирмы, можно сказать, радуется добрым вестям. Сигел испытал минутное замешательство, но Кэти быстро все объяснила. После долгих месяцев, в течение которых Drexel принимала на себя главный удар печатных публикаций о ходе следствия, к ответу в конечном счете призвали не ее, а другую фирму, да не какую-нибудь, a Goldman, Sachs, которую Drexel чтила больше других и чье место на вершине иерархической пирамиды Уолл-стрит старалась занять.
Очевидно, подлинная аудитория конференции находилась не в Беверли-Хиллз, а в конгрессе, и в стране в целом. В том году общий настрой мероприятия разительно изменился. От привольного ощущения силы и вседозволенности, равно как и от непринужденного веселья, не осталось и следа. Устроенный Энгелом прием в бунгало, на котором опять не было женщин, и последующий ужин в «Чейзен'с» были по сравнению с предыдущими годами непривычно степенными. Кричащие видеоролики с рок-поддержкой уступили место полу-документальному фильму под названием «Drexel помогает Америке», в котором служащие крупных компаний, клиентов Drexel, на все лады расхваливали бросовые облигации.
«Они хотят сделать еще одну попытку, – взволнованно сказал он. – Только что звонил Питт». Но Карберри был измотан до предела.
Кёрнин сказал Джозефу, что, по его мнению, такой иск не принесет Drexel ничего, кроме вреда. Джозеф согласился. Он считал эту идею верхом абсурда, еще одним примером того, что Лаймен ставит интересы Милкена выше интересов Drexel. Джозеф обнаружил, что после всего того, что было сказано и сделано, Милкен и его адвокаты не стремятся подавать иск по собственной инициативе. Лаймен был для этого слишком умен.
«Мы хотим, чтобы вы никоим образом не сближались с Фрименом», – сказал Дунай. Стараясь действовать осторожно, они стремились оценить Сигела в новой для него ипостаси, понаблюдать за реакцией тех, с кем он свяжется. Они не хотели, чтобы Фримен что-то заподозрил.
«Хотите, чтобы это началось здесь?» – крикнул Малхирн, пока полицейские приближались к его машине.
Так или иначе, как это было бы и на процессе по делу Милкена, Боски не являлся главным свидетелем обвинения. Гораздо более дискредитирующими для Малхирна были показания Давидоффа и сотрудничающего свидетеля из фирмы самого Малхирна.