АДВОКАТА», – СКАЗАЛ

Когат поступил во внутреннюю адвокатскую фирму Милкена в 1984 году, и она была переименована в Victor, Cogut&Sandler. С самого начала ему было ясно, что она не является юридической фирмой в полном смысле слова; ее основными клиентами были Drexel, Милкен и его семья, а ее контора располагалась на третьем этаже офисного здания Drexel, принадлежавшего братьям Милкен. По приходе в фирму Когат надеялся, что ему поручат работу по налоговому планированию и управлению венчурными вложениями Drexel, но в итоге он в основном работал на Лоуэлла Милкена, который осуществлял надзор за деятельностью всех товариществ под эгидой Drexel.
Команда Милкена продолжала заниматься пропагандой. Служащие Robinson, Lake были брошены на заказанный Милкеном авральный проект – написание книги, издание и распространение которой Милкен брал на себя и в которой должны были быть собраны истории успеха компаний, добившихся его благодаря бросовым облигациям Милкена. Но не успели писатели закончить главу про Ingersoll Communications, как над этой компанией нависла угроза банкротства. Даже Лерер начал терять веру в осуществимость проекта.
Хотя усилия сыскного агентства Кролла, обошедшиеся нанимателям в 1,5 млн. долларов, изрядно потрепали Сигелу нервы, их результаты оказались до смешного мизерными. Сигел, однако, хотел знать, как долго еще будет продолжаться организованная травля, которая отнюдь не ограничилась историей с частными детективами. Каждый раз, когда в печати упоминалось дело Фримена, Сигела пригвождали к позорному столбу как лжеца. В январе он встретился в Нью-Йорке с Бэрдом и едва не молил его о вынесении приговора. Бэрд вновь уговорил его потерпеть.
В книге сообщалось, что Drexel нанимала проституток для Бала хищников, что на ранней стадии своего пребывания в фирме Милкен, садясь в автобус, в котором он ездил на работу и обратно, надевал шахтерскую каску с фонариком, чтобы читать в темноте проспекты эмиссий, и что сам король бросовых облигаций хотел заплатить Брак за отказ от написания книги. Хуже всего было то остающееся по прочтении книги неизгладимое впечатление, что утверждения Боски полностью согласуются с ценностями и культурой отношений, насаждаемыми Милкеном среди подчиненных.
«Оспаривать предъявленные мне обвинения, ссылаясь на формальные несообразности, означало бы лишь продлить страдания моей семьи. Это также означало бы упорное нежелание признать свою вину. Я преступил закон и раскаиваюсь в содеянном, а не ищу оправданий». Ливайн обнародовал достигнутое им соглашение с КЦББ: он согласился вернуть государству 11,6 млн. долларов, сохранив за собой квартиру, машину и еще кое-какое имущество, и был навсегда отстранен от работы в индустрии ценных бумаг.
Карберри ясно понимал, что потребность Ливайна в азарте и приключениях делает его подходящим кандидатом на роль тайного агента. Несмотря на то, что Ливайн ранее заявлял Уилкису о своем нежелании помогать следствию, теперь он явно лез из кожи вон, чтобы помочь обвинителям поймать в ловушку соучастников преступного сговора. Однако прежде чем сотрудники прокуратуры и их коллеги приступили к делу, произошло недолгое замешательство, когда Карберри получил письмо с угрозой убить Ливайна. Последний был готов к тому, что сотрудничество с правоохранительными органами потребует серьезных нервных затрат, но все же не до такой степени, и его пришлось быстро вывезти за город под охраной. Вскоре выяснилось, что письмо прислал известный сумасшедший. Ливайн вернулся в Нью-Йорк и согласился позвонить Уилкису, Рейчу, Соколоу и Боски, разговоры с которыми должны были тайно записываться.
Менее чем через полчаса адвокаты Fried, Frank были приглашены обратно за стол. Линч сказал, что, по его мнению, можно прийти к соглашению, которое устроило бы обе стороны. Он объяснил, что включение Майера в какое бы то ни было соглашение о неприкосновенности видится ему проблематичным, но Питт твердо настаивал на защите всех служащих банка, и Линч смягчился.
Вскоре Джозеф вступил в противостояние с Милкеном из-за того, что фирма была до сих пор ему должна. После заявления фирмы о признании вины Джозеф перераспределил премиальный фонд на тот год, возложив на высокодоходный отдел Милкена пропорциональную долю затрат на юридическую защиту. Несмотря на то, что Милкен больше не работал в фирме, что этот шаг Джозефа встретил поддержку у обвинителей и что у Милкена, вероятно, были более неотложные дела, последний упорно боролся с распределением издержек. Адвокаты Drexel и Милкена так и не пришли к соглашению по этому вопросу.
Ньюберг прерывает его с сардоническим смешком: «Добро пожаловать в мир дерьма».
Ракофф изложил предложение Сигелу, и тот велел ему заключить сделку. Ракофф в свою очередь сделал Карберри неофициальное предложение: он пообещал, что Сигел действительно даст изобличающие показания о начальнике арбитражного отдела другой крупной фирмы на Уолл-стрит, не назвав, однако, имени Фримена. В ответ Карберри согласился уменьшить число пунктов обвинения с четырех до двух. Ракофф сказал, что при условии приемлемости результатов переговоров об урегулировании с КЦББ сделку можно считать состоявшейся. Руководствуясь соглашением с прокуратурой, Ракофф позвонил Линчу в КЦББ. Все еще испытывая жгучую обиду из-за дурной славы в связи с делом Боски, Комиссия жаждала выставить Сигела напоказ как подтверждение ценности сотрудничества с Боски. Ей не нужны были новые обвинения в слишком мягком отношении к преступникам с Уолл-стрит. Ракофф спросил, чего же хочет КЦББ.
В субботу, 17 декабря, Энгел вылетел в Калифорнию на празднование бар-мицва сына Милкена, стремясь выработать план дальнейших действий с Питером Аккерманом и Леоном Блэком, которые тоже были среди гостей. Джозеф приглашен не был. На вечеринке Энгелу удалось вовлечь Аккермана в разговор о Милкене и Джозефе, «Этот ничтожный ублюдок продает его, – сказал Энгел. – Есть только один способ этому помешать». И он открыл свою козырную карту: «Ты должен в понедельник влезть на свой стол и сказать: "Нет финансированию выкупа ЮЕЛ. Сейлсмены не продадут больше ни одной облигации». Это была дерзкая авантюра, способная парализовать сделку, от которой зависело будущее Drexel, с Милкеном или без него. Энгел считал, что одна лишь угроза этого вынудит Джозефа прекратить всякие разговоры об урегулировании.
Боски рассчитывал избежать контактов с прессой, покинув здание суда через черный ход. Но когда он вышел на тротуар, толпа поджидавших его фотографов хлынула к нему и, не разбирая дороги, прорвалась сквозь цепочку припаркованных автомобилей, изрядно помяв им капоты и крыши. На следующий день газеты пестрели крупными планами напуганного Боски, поспешно садящегося в заранее подогнанный лимузин.
«Ну и ладно», – уклончиво ответил Милкен.
Я ничего не знаю». Ранее Питт разговаривал с Бобом Романе, служащим Merrill Lynch и бывшим юристом управления по надзору КЦББ, одним из участников истории с анонимным письмом из Каракаса. С тех пор Романе ушел из Merrill Lynch и занялся частной адвокатской практикой, Питт сказал Романе, что порекомендует его Мурадяну – одному из четырех служащих Боски, которым, как считал Питт, понадобится собственный адвокат «Лучше бы ему нанять адвоката», – сказал Питт Мурадяну и посоветовал ему позвонить Романе. Мурадян так и сделал, а затем позвонил жене.
Организованная Милкеном «пиар»-травля выковала в них необычайно сильный дух товарищества. Моральное состояние в федеральных прокуратурах и офисах КЦББ обычно поддерживается двумя убеждениями: что эти правительственные органы действуют в соответствии с правовыми нормами и что победа в итоге остается за ними. В деле Милкена оба этих постулата подвергались ожесточенным нападкам. Естественно, бывали моменты сомнения. Сотрудники правоохранительных органов могли твердо рассчитывать на поддержку со стороны только своих коллег. Когда официант принес счет, его оплату взяли на себя юристы, занимавшиеся теперь частной практикой. Несмотря на то, что коллективные усилия участников торжества принесли государственной казне свыше миллиарда долларов в штрафах, возлагать оплату праздничного ужина, даже скромного, на налогоплательщиков было нельзя.
Сигел посмотрел на Джозефа, глаза его наполнились слезами. «Ни разу», – ответил он. Ему посоветовали при необходимости лгать, чтобы его не заподозрили в сотрудничестве с властями.
Уилкис почувствовал себя раздавленным, брошенным. «Поступай, как знаешь, – сказал он. – Мне все равно крышка».
Помимо того, Бэрд и Картушелло прибегли к помощи своего главного следователя, Тома Дунана. В день облавы на Princeton-Newport Дунай прилетел в Калифорнию и приехал на машине к современному многоквартирному дому к северу от Лос-Анджелеса, где жила Лайза Джонс из Drexel. Почти в 10 вечера он подошел к двери в ее квартиру.
Майер был ошеломлен как тем фактом, что КЦББ разыскала его в Нью-Йорке, так и самими повестками. (Ранее КЦББ дала таможенному управлению указание немедленно сигнализировать о въезде Майера в страну, если таковой произойдет. Таможня в свою очередь сообщила в Комиссию, что Майер прибыл в Соединенные Штаты и указал в качестве своего адреса отель «Уолдорф».) Около 5.30 пополудни исступленный Майер позвонил Питту. От его прежней любезности не осталось и следа. Теперь и Питт испытывал тревогу. КЦББ прибегла к необычной тактике. Агентство вело жесткую игру.
Если Айвену Боски удастся отсудить половину имущества жены, он не просто станет намного богаче: он вернет себе около 50 млн. долларов торговых прибылей товарищества, насквозь запятнанного его преступлениями. Это, несомненно, не тот исход, на который рассчитывали правоохранительные органы в период достижения урегулирования с арбитражером.
Вскоре возможность признания вины в одном преступлении была Милкеном утрачена. Когда сотрудничество с Далом и Пейзером значительно укрепило версию государственного обвинения, сотрудники прокуратуры отбросили эту идею как чересчур выгодную для Милкена. Бэрд считал, что такое признание будет справедливо расценено как победа Милкена и не станет сдерживающим фактором для других участников фондового рынка. Джулиани, надо отдать ему должное, не позволил своим политическим амбициям возобладать над долгом прокурора. Он решил, что если он должен уйти в отставку, так и не закончив дела Милкена и Фримена, значит, так тому и быть.
Drexel развернула наиболее претенциозную кампанию по мобилизации капитала за всю свою историю. Фирма составила график 20 тщательно подготовленных презентаций, так называемых «гастрольных представлений», для потенциальных покупателей от Токио до Цюриха. Она обхаживала состоятельных людей и организации, на сей раз предлагая доли облигаций покупателям, а не приберегая их для товариществ Милкена. В ход шли все возможные средства убеждения. Сотрудники Drexel даже раздавали образцы продукции RJR Nabisco (резаный белый хлеб в вакуумной упаковке, арахис «Плантер'с», печенье «Орео», жевательную резинку «Кеафри»), а также футболки и хлопчатобумажные спортивные свитера с логотипом RJR. Джозеф понимал, что от этой сделки зависит будущее фирмы.
Ливайн, отдав предпочтение «БМВ», а не еще более бросающейся в глаза «тестароссе», приехал один и припарковался на почти безлюдной улице рядом со зданием прокуратуры. В 7.30 вечера он расписался на входе.
После того как Питт и остальные адвокаты Боски ушли, юристы КЦББ громко закричали от радости, похлопали друг друга по спине и разве что не взобрались на стол и не сплясали.
«Нет, – ответил Мурадян. – На кой черт он мне нужен?
«Извини, но я не буду лгать», – настаивал Уилкис. Обуреваемые мрачными мыслями, они покинули парк.
Правоохранительные органы считали Тейбора особенно незащищенным от уголовного преследования. После сообщения об аресте Ливайна Тейбор позвонил Сигелу в Drexel. «Мы в порядке?» – спросил он, давая понять, что ему известно О той угрозе, которую может представлять для него Сигел. Сигел заверил его, что он никогда не контактировал с Ливайном. Как только Тейбор перешел в Merrill Lynch, он снова позвонил Сигелу, который тогда работал над тендерным предложением семьи Гафтов о поглощении Safeway. Попытка поглощения финансировалась Drexel, а защиту компании осуществляла Merrill Lynch. Тейбор принялся излагать Сигелу то, что сам он назвал «размышлениями Merrill Lynch» о защите. «Размышления» содержали конфиденциальную информацию – повестку дня заседания совета директоров. Сигел воспринял это как попытку Тейбора сделать из него сообщника в инсайдерской торговле и перевел разговор в другое русло.
«Не извиняйтесь, – ответил Джозеф. – Вы делаете свою работу. Мы часто подозревали, что происходит нечто подобное, но у нас не было доказательств».
Джозеф направился прямо в кабинет председателя совета директоров Drexel Роберта Линтона и рассказал ему то, что он только что узнал от Когата. «О, черт», – произнес Линтон. Джозеф немедленно позвонил адвокатам в Cahill Gordon.
Такого желания, очевидно, не возникало ни у кого. Положение Литта в команде защиты Милкена было непрочным. То же самое можно было сказать о Williams&Connolly. После смерти Уильямса Paul, Weiss, потеснив Williams&Connolly, взяла руководящую роль на себя. Винсенту Фуллеру, которого Уильямс сделал своим преемником в деле Милкена, никак не удавалось достичь согласия с Милкеном и Сэндлером, отдававшими предпочтение Лаймену.
Сам же Милкен, не удовольствовавшись планом дискредитации книги, по-прежнему хотел помешать ее выходу. Лаймен позвонил ведущему адвокату Drexel Тому Кёрнину и сказал, что книга является для Милкена «чрезвычайно вредной» и что в случае ее издания на беспристрастное судебное разбирательство можно не рассчитывать. «Примите меры к предотвращению ее публикации, – распорядился Лаймен, – либо через свои контакты [в Simon&Schuster], либо через суд». Кёрнина это требование поразило: Лаймен не мог не знать, что судебный запрет на публикацию возможен при обстоятельствах исключительно редких и не оставляющих другого выхода.
Перед Джулиани стояла сложная дилемма. Отвергнуть предложение начальника отдела мошенничеств означало дискредитировать Карберри. Но Джулиани поддержал инициативу Карберри об арестах, и последствия были катастрофическими. Джулиани встал на сторону Уилсона и поручил помощникам подготовить ходатайство о прекращении дела.
Педовиц сказал, что он уже переговорил со своими партнерами и вынужден сообщить, что Wachtell, Lipton не может представлять интересы Сигела, поскольку фирма в свое время представляла слишком многих клиентов в сделках, в связи с которыми против него могут выдвинуть обвинение. Педовиц, однако, заметил, что может помочь Сигелу найти другого адвоката по уголовным делам. «Одни адвокаты противостоят обвинению, другие с ним сотрудничают, – сказал он. – Какого бы вы предпочли?» Сигел ответил, что примет решение только после разговора с женой.
«Вы знаете, – вкрадчиво ответил голос. – Билл».
«Тебе надо нанять адвоката», – сказал Милкен, понизив голос. Дал еще не получил повестки, но, принимая во внимание значимость его персоны в сфере высокодоходных ценных бумаг и прямые деловые контакты с Боски, это, вероятно, было лишь вопросом времени. Милкен настоятельно Порекомендовал Далу нанять Эдварда Беннетта Уильямса, знаменитого вашингтонского адвоката по уголовным делам. О гонорарах Уильямса Дал мог не беспокоиться – их, как и в случае с Милкеном, брала на себя Drexel. В пояснение Милкен сказал, что он уже сам нанял Уильямса, и заверил Дала, что за себя тот может не волноваться. «Им нужен только я», – добавил он.
«Ох уж эти швейцарцы», – подумал Питт. Было очевидно, что Фресс больше ничего не скажет о том, как он узнал о Питте.
Ранее Джозеф дал себе зарок, что его не втянут в еще одну дискуссию о преемственности опыта Третьего рейха или моральных устоях. «Мне очень жаль, Майкл, – сказал Джозеф. – Так решило правление. Это окончательно. Надеюсь, ты понимаешь».
Недвусмысленно подтверждая, что Princeton-Newport в свою очередь парковала акции для Drexel, Миган отвечает: «А теперь я держу на балансе не что иное, как твою позицию».
«Если мы заключим сделку, – сказал он, – правоохранительные органы постигнут методы нелегальной торговли сегодняшней Уолл-стрит, что сравнимо со слушаниями с участием Пекоры, в результате которых были приняты законы о ценных бумагах». Боски, продолжал он, будет «окном на Уолл-стрит», и добавил: «Поверьте, Айвен знает об этом не понаслышке».
Вместе с тем судебный исполнитель, ответственный за оценку активов Ливайна, подозревал неладное. Шелдон Голдфарб, проведя сравнительное исследование источников доходов Ливайна за последние шесть лет и активов, накопленных им за тот же период, не мог понять, куда делись несколько сот тысяч долларов. Ливайн сказал ему, что проиграл эти деньги в азартные игры на Багамах. Голдфарб, однако, в этом сомневался. Брат Ливайна Роберт, который предположительно сопровождал его во многих поездках, сказал, что не помнит, чтобы Ливайн проигрывал какие-либо деньги, но отрицать этого не стал. Сам Ливайн отказался отвечать на вопросы о проигранных деньгах под присягой. В своем заключительном докладе суду Голдфарб выразил подозрение, что Ливайну удалось скрыть значительную сумму.
В пятницу, после тикерного сообщения о Боски, Кэрри Молташ заказал авиабилет до Лос-Анджелеса и поехал в аэропорт имени Кеннеди. На следующий день он встретился с Милкеном.
Рост противоречий внутри фирмы сопровождался резким сокращением ее капитала – от 1,5 млрд. долларов в январе 1989 года до менее чем 700 млн. к октябрю. Примерно в середине октября еще одно событие, неподконтрольное Drexel, нанесло ей сильнейший удар. UAL Corporation, компания-учредитель United Airlines, объявила, что она неспособна завершить выкуп с использованием финансового рычага, который довел цену ее акций до более чем 200 долларов. Финансовая несостоятельность UAL наглядно продемонстрировала неразрывную связь между состоянием рынка бросовых облигаций и способностью компаний предпринимать поглощения, повышающие цены акций до подобного уровня. Осторожные покупатели больше не хотели вкладывать деньги в бросовые облигации, а без этого рынка повышение цен акций до заоблачных высот было невозможно. 13 октября 1989 года «мыльный пузырь» лопнул, что стало повторением Черного понедельника в меньших масштабах. При том, что больше всего обесценились акции поглощаемых компаний, рынок упал почти на 200 пунктов. Это было второе по числу пунктов падение в истории фондового рынка США.
Линч согласился встретиться на полпути домой, в Бостоне. «Так будет лучше», – сказал он.
«Я хочу перевести 10 миллионов долларов со своего счета в какой-нибудь банк на Каймановых островах», – сказал Ливайн.
«Понапрасну я бы вас не отвлекал», – ответил Питт.
Милкен молча направился в мужской туалет, жестом пригласив Дала следовать за ним. Милкен открыл кран до упора и стал мыть руки. Под шум хлеставшей в раковину воды он наклонился к Дэлу. «Никаких повесток нет, – тихо сказал он, сознательно греша против истины. – Делай все, что считаешь нужным». Дал не понял толком, о каких повестках идет речь, но намек Милкена был ему ясен: если он располагает какими-либо уликами, от них следует избавиться.
Ни одной фирме, занимающейся ценными бумагами, пророчил Уильямс, не выжить в условиях длительных расследований, проводимых федеральной прокуратурой и КЦББ, без сотрудничества с этими органами. Дабы удержаться на плаву, Drexel наверняка пожертвует Милкеном и передаст обвинению все сведения, полученные от Милкена в ходе следствия. Предостережение Уильямса принесло свои плоды: ни служащим Drexel, ни адвокатам компании никакой информации не предоставлялось.
В состояние Симы Боски также входит выручка от продажи в 1986 году отеля «Беверли-Хиллз» за 135 млн. долларов. Она являлась владельцем 47% акций отеля и выручила от своей доли немногим менее 65 млн. Таким образом, одни только акции товарищества Боски и отеля «Беверли-Хиллз» принесли ей порядка 165 млн.
После беспокойного Дня благодарения, проведенного на своей нью-джерсийской ферме, Джозеф и адвокаты Drexel погрузились в серию лихорадочных переговоров с Джулиани, Бэрдом и другими сотрудниками федеральной прокуратуры. Предмет переговоров был довольно прост: Drexel соглашалась заявить о своей виновности при условии, что Джозеф и его консультанты придут к заключению, что фирма выживет. Это, по сути, означало два варианта развития событий. С одной стороны, Джозеф и адвокаты фирмы рассчитывали на то, что в случае признания вины ведущие сотрудники Drexel не воспримут это как ход против Милкена и что финансовое бремя будет не настолько тяжким, что фирма разорится. Но переговоры могли и не привести к достижению соглашения, и тогда Drexel была бы обвинена по обвинительному акту и доведена до банкротства.
Вскоре Кэри Молташу, бывшему сотруднику филиала Drexel в Беверли-Хиллз, который перевелся в Нью-Йорк, но по-прежнему совершал торговые операции для Милкена, позвонил Чарльз Тернер, который вел документацию по операциям Боски и Милкена. Тернер велел Молташу избавиться от всех записей, имеющих отношение к совместным операциям Милкена и Боски. Позднее он перезвонил, чтобы получить «свежие новости» о положении дел с Боски, и Молташ заверил его, что записи уничтожены. Молташ спросил, что, собственно, происходит. Тернер был уклончив, но вскользь упомянул о том, что у Милкена запланирована встреча с Боски в отеле «Беверли-Хиллз».
Несколько позже имел место уже известный читателю эпизод: Малхирн покинул дом и поспешил к автомобилю, неся спортивную сумку со штурмовой винтовкой и солдатской робой. На сей раз он дал полный газ и выехал по подъездной аллее на улицу, прежде чем патрульный успел перекрыть ему дорогу. Когда Малхирн, проскочив, понесся прочь, полицейский вызвал на подмогу вторую машину. После непродолжительной погони полиции удалось заставить Малхирна остановиться.
Выполняя распоряжение Лаймена и Робинсон, персонал Robinson, Lake послушно приступил к поэтапному разбору книги, относя несомненные факты к таким категориям, как «ложное заявление», «неверная характеристика» и т.п. План состоял в том, чтобы разослать всем рецензентам страны перечень «ошибок», стараясь тем самым подорвать доверие к книге. «Список ошибок будет длиннее самой книги, – восклицал Лерер. – Это замечательно!»
«Нет, не для этого», – начала она, но объяснения не последовало. «Мне нужно поговорить с адвокатом», – сказала она. Дунай тяжело вздохнул, но не стал настаивать на продолжении разговора.
В час ночи Корриган сам позвонил Джозефу по селектору. На линии также был вновь назначенный Бушем председатель КЦББ Ричард Бриден, и Корриган сказал Джозефу, что они говорят и от имени министра финансов Брейди. Корриган сразу же перешел к делу. «Мы не видим здесь света в конце тоннеля», – сказал он. Если Drexel сама возбудит дело о несостоятельности, добавил он, то властям не придется вводить в ней внешнее управление и ликвидировать остатки ее активов. Корриган, Бриден и Брейди хотели, чтобы Джозеф дал ответ к 7 утра.
Это был подходящий момент для достижения урегулирования. Джулиани сознавал явные политические преимущества, которые он получил бы, ознаменовав свое пребывание в должности осуждением могущественнейшего финансиста Америки. Арест Фримена был пятном на его репутации, но заявление Милкена о признании вины, по всей вероятности, искупило бы этот просчет с лихвой. Джулиани, Бэрд, Кэрролл и Фарделла начали всерьез рассматривать возможность принятия предложения Фуллера о признании вины в одном преступлении.
Примерно в час пополудни Сигел вернулся в офис Wachtell, Lipton и вновь встретился с Педовицем. «Я не хочу бороться, – заявил Сигел. – Я хочу во всем сознаться и загладить вину». В итоге он нанял Джеда Ракоффа, бывшего начальника отдела мошенничеств федеральной прокуратуры, ставшего партнером в Mudge Rose Guthrie Alexander&Ferdon. Ракофф приехал на встречу с Сигелом и Педовицем из расположенного в даунтауне офиса Mudge Rose. К моменту его приезда Сигел получил повестку от КЦББ. После звонка Педовица федеральная прокуратура предупредила КЦББ, что Сигел находится в Wachtell, Lipton, и туда была доставлена повестка.
Джозеф прервал его раздумья: «Ты нарушал закон? Ну, хоть раз, а?»
Джозеф взорвался: «Я представляю не церковь. На те деньги, что мы платим, одеваются и едят десять тысяч человек».
Как ни странно, Джозеф не понимал, что в фирме господствует и поощряется другая, олицетворяемая Милкеном система ценностей: Drexel была ни чем иным, как корпоративным средством личного обогащения. Когда Джозеф попросил своих звезд» согласиться на меньшие премии, Блэк и его союзники выразили шумный протест. В итоге Джозеф все-таки уговорил Блэка принять привилегированные акции, хотя их количество стало предметом ожесточенного спора. Киссик оказался более сговорчивым и, помимо того, убедил принять предложение Джозефа сотрудников своего отдела. Сам Джозеф взял всю свою премию в 2,5 млн. долларов привилегированными акциями. Однако доля акций в премиальных, на которую согласились его подчиненные, в среднем не превышала 18%. Drexel сэкономила наличность всего лишь на 64 млн. долларов и выплатила свыше 200 млн. из капитала, в котором отчаянно нуждалась.
«Знаю, знаю, – кричал Ливайн. – Это полное недоразумение. Меня пытаются смешать с дерьмом, уничтожить. Мне не дали возможности объясниться. Я не сделал ничего плохого».
Кампания, проводимая Robinson, Lake, была запущена ради достижения примерно того же эффекта, на который рассчитывают рекламодатели: внушение людям определенных предпочтений путем постоянного повторения одних и тех же слов и фраз. Ее цель, как объяснили подчиненным Робинсон и Шерер, состояла в том, чтобы общественное мнение от возмущения перешло к пассивному восприятию внедряемых в него идей и, наконец, к восторженному поклонению. Кампания оказалась на удивление эффективной. Служащие КЦББ и помощники федерального прокурора, связанные по рукам и ногам суровыми ограничениями в части того, что можно сообщать прессе, а что – нет, и напуганные заявлениями о том, что они неофициально передают сведения в «Джорнэл», в смятении наблюдали за постепенным ростом числа сторонников промилкеновской линии.
В среду, 17 февраля, Малхирн снова впал в депрессию; он накричал на дантиста (у него опять разболелись зубы), и тот выписал ему рецепт на кодеин. Малхирн не знал, что главные неприятности в связи с правительственным расследованием у него еще впереди.
Проинструктированный Ливайном, Майер пространно рассказывал о своих провидческих способностях в приобретении акций и успехах в управлении торговыми счетами клиентов Bank Leu. Он настойчиво утверждал, что акции, из-за которых разгорелся сыр-бор, он покупал, руководствуясь, «как положено», результатами собственных исследований. Встреча закончилась около шести вечера, и Майеры вернулись в свой номер в отеле «Уолдорф-Астория».
Милкен ушел столь же внезапно, как и пришел. Так или иначе, Энгел знал, что Милкен помог им спланировать конференцию в последний раз. Он чувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Он оглядел сидящих за столом и увидел, что те тоже стараются сдержать свои эмоции. Но их общему делу был придан новый импульс. Они еще докажут миру, что их рано сбрасывать со счетов. Конференция состоится. Они покажут видеофильм, невзирая на запрет Джозефа. Они сделают это для клиентов Милкена. Они сделают это для Майка.
«Да, это Drexel», – ответил Питт.
Когда Романе позвонил Линчу, тот был начальником управления по надзору всего четыре месяца, но это были непростые месяцы. Авторитет КЦББ был серьезно подорван, когда в начале 1985 года Джон Феддерс, предшественник Линча, ушел в отставку после того, как «Уолл-стрит джорнэл» уличила его в физическом насилии над женой. Чтобы замять скандал, председатель КЦББ Джон Шэд быстро подыскал замену Феддерсу. Заместитель начальника управления Линч, 35-летний юрист, почти вся трудовая деятельность которого прошла в стенах КЦББ, был несколько неожиданным выбором. Рассматривались более известные кандидатуры, выдвинутые извне. Альфонс Д'Амато, сенатор от штата Нью-Йорк, лоббировал нью-йоркского адвоката Отто Обермайера. Другими кандидатами являлись Джед Ракофф и Роберт Макко, известные юристы в области ценных бумаг. Но персонал вздохнул с облегчением, когда был избран Линч, один из них, а не какой-нибудь фаворит Рейгана, могущий оказаться чересчур рьяным поборником либерализации действующего законодательства.
Уилкис был уверен, что разговор записывается, и знал, что он должен повесить трубку и немедленно позвонить своему адвокату. Тем не менее он этого не сделал. На каком-то подсознательном уровне он все еще надеялся, что Ливайн защитит его, вытащит из этой передряги целым и невредимым. Он продолжил разговор и тем самым изобличил себя.
Ливайн рассказал юристам о Секоле, заметив, что он «чуть с ума не сошел», когда узнал, что Секола тоже открыл счет в Bank Leu. Он рассказал им про вечерние рейды по кабинетам Lazard Freres и про то, как они с Уилкисом подбрасывали материалы в «Чикаго трибюн» и «Нью-Йорк Таймс». Ливайн сообщил, что у Соколоу, насколько ему известно, есть собственный источник информации в Goldman, Sachs, «Голди», который, как он полагает, работает в отделе ипотечного кредитования и напрямую со сделками по слиянию и поглощению не соприкасается. Имени этого человека Ливайн не знал.
«Именно этого мы и ожидали», – повторил Флюменбаум.
Но теперь Рейч чувствовал все большую тревогу. Каждый вечер он поспешно выходил из дома, чтобы купить «Нью-Йорк Таймс» в 10 часов, сразу же по поступлении в ближайший киоск свежего номера. Он вставал рано утром, чтобы купить «Уолл-стрит джорнэл», которую просматривал в Поисках любых намеков на расширение расследования. С Ливайном он не общался.
«Волноваться не о чем», – твердо сказал Милкен, в голосе которого не было и намека на беспокойство. Джозеф расслабился. Мысль о том, что Милкен совершил что-то противозаконное, казалась ему нелепой. У Милкена был лучший бизнес в стране. Он не раз был под следствием и раньше, и все всегда заканчивалось благополучно. Так, по-видимому, должно было произойти и на этот раз. Джозеф со спокойной душой отправился на ужин, устроенный для топ-менеджеров Drexel и их жен.
Дал перезвонил Литту и сообщил, что ему нужен другой адвокат – такой, который одновременно не представлял бы интересов Милкена. Литт тотчас осознал значимость потенциального «отступничества» Дала. Он настойчиво утверждал, что другой адвокат Далу не нужен, что им всем лучше держаться вместе. На этот раз – особенно из-за отсутствия у Литта поддержки в лице Уильямса – Дал не поддался на уговоры. Эта стратегия не уберегла его от получения повестки подследственному.
Им противостояли такие должностные лица, как Леон Блэк, которого мало заботила стоимость его пакета акций, но, очевидно, абсолютно не устраивала потеря источника огромных доходов, составивших в 1989 году 20 млн. долларов. Он совершенно недвусмысленно дал понять, что его не волнует, виновен Милкен или нет; он просто хотел, чтобы действующий в фирме механизм функционировал как можно дольше. Блэк и его союзники поддерживали любую стратегию, которая подразумевала отсрочку ухода Милкена, и выступали против всех предложений, принятие которых означало его увольнение.
Проницательные читатели наверняка заметили сделанный в меморандуме акцент на негативных последствиях предъявления обвинения и позитивных – урегулирования. Обвинительный акт «будет оказывать давление на фирму и ее бизнес. Нам, кроме того, предстоит долгая изнурительная борьба в суде (и, к сожалению, в прессе) до окончательного решения дела… В случае урегулирования этот постоянный натиск на фирму прекратится, но для этого нам придется сделать заявление о признании вины».
«Мы не даем такую информацию», – ответил клерк.
«Они хотят с вами встретиться, чтобы понять, можно ли вам верить, – сказал ему Ракофф перед встречей. – Отвечайте на их вопросы и говорите правду». Сигел рассказал сотрудникам прокуратуры и почтовой полиции о всех сделках, в связи с которыми он контактировал с Боски и Фрименом. И хотя говорил он по памяти и был бы не прочь просмотреть кое-какие записи в своем ежедневнике и отчеты о сделках, он старался быть как можно более точным. В тот вечер Сигел проговорил около полутора часов; всего же таких встреч было несколько. Это было связано с тем, что некоторые сделки, особенно с участием Фримена, были довольно запутанными, например, сделка с Unocal с сопутствовавшими ей сложными расчетами долевого фактора или долгая эпопея со Storer.
Когда замечания судьи Вуд стали более критическими, Милкен, казалось, был поражен ее словами. «Когда человек, обладающий такой властью в финансовом мире, как вы, стоящий во главе важнейшего отдела одного из влиятельнейших инвестиционных банков страны, неоднократно вступает в преступный сговор о нарушении и нарушает законы о ценных бумагах и налоговые законы ради приобретения еще больных власти и богатства для себя и своих состоятельных клиентов, когда он совершает финансовые преступления, которые особенно трудно раскрыть, требуется длительный срок тюремного заключения как средство сдерживания других, – продолжала она. – Такие злоупотребления служебным положением руководителем вашего ранга и привлечение к противоправной деятельности подчиненных являются тяжкими преступлениями, за которые полагается суровое наказание, подразумевающее причинение неудобств и посрамление путем изоляции от общества».
Он принял бразды правления организацией, в которой ощущалась хроническая нехватка молодых кадров. При его непосредственном предшественнике Джоне Мартине-младшем прокуратура держалась на плаву главным образом за счет ранее приобретенной репутации. Ее осторожность граничила с беспомощностью. Ее выдающееся положение осталось в прошлом. Джулиани немедленно сконцентрировал большую часть ресурсов и персонала на двух приоритетных направлениях, стопроцентно привлекательных для масс-медиа, – организованной преступности и наркотиках – и вскоре одержал ряд значительных побед. О них раструбили с характерной для Джулиани помпой; пресс-конференции на Сент-Эндрюс-плаза стали обычным делом. Джулиани дошел до того, что предпринял «тайную» вылазку в Бронкс якобы для покупки наркотиков. Арестов не последовало, но Джулиани превратил облаву в саморекламу, позируя перед фотокорреспондентами в черной кожаной куртке.
Дал поделился новостью с Лоуэллом Милкеном. Тот нашел Майкла за рабочим столом, пригласил его в свой кабинет и велел Далу рассказать все заново. Внезапно Майкл Милкен смертельно побледнел, будто, как показалось Далу, увидел привидение. Отныне, сказал Милкен, вести дела с Боски нужно очень осторожно, не исключая, что все его разговоры прослушиваются. Но когда Боски позвонил и изъявил желание встретиться с Милкеном в середине октября, тот согласился.
Несколько позже имел место уже известный читателю эпизод: Малхирн покинул дом и поспешил к автомобилю, неся спортивную сумку со штурмовой винтовкой и солдатской робой. На сей раз он дал полный газ и выехал по подъездной аллее на улицу, прежде чем патрульный успел перекрыть ему дорогу. Когда Малхирн, проскочив, понесся прочь, полицейский вызвал на подмогу вторую машину. После непродолжительной погони полиции удалось заставить Малхирна остановиться.
Джулиани хранил спокойствие. «Наши соображения таковы, – начал он. – У вас проблема. Чем скорее вы ее решите, тем лучше. И этот процесс не будет для вас безболезненным». Затем заговорил Карберри. Он затронул тему возможной уголовной ответственности Kidder, Peabody за деяния Сигела и напомнил о халатности ее служащих, вскрывшейся на суде над Уайненсом, в том числе о тех нарушениях, которые последний сделал достоянием гласности в своей книге. После этого Карберри выдал сногсшибательную новость: проблемы Kidder, Peabody отнюдь не ограничиваются преступлениями Сигела. Правоохранительные органы располагали сведениями о «парковках» акций с участием Дональда Литтла (связанного с Боски брокера Kidder, Peabody в Бостоне), одного из руководителей отдела торговли обыкновенными акциями Kidder и, что самое поразительное, президента Kidder Джека Роша.
«Господи, Боб, ты можешь себе представить – они засадили меня в тюрьму. Боже, у меня были с собой деньги и записная книжка с телефонами и именем Айвена Боски чуть ли не на каждой, странице! У меня в кармане было девятьсот баксов». Но Ливайн уже вынашивал план.
Аудиторы GE стали работать более интенсивно, отчитываясь о результатах перед Хэндросом и Боссиди. Их выводы не вселяли оптимизма. Некоторые из расследуемых операций, такие, как торговля акциями General Foods, можно было оправдать наличием открытой информации. Но как быть с Continental Group? Арбитражный отдел Kidder выбрал время для покупки акций этого клиента Goldman просто идеально – как раз перед появлением «белого рыцаря». Были и другие, аналогичные «совпадения». «Один или два случая такого рода мы переживем, – сообщил Хэндросу Нафталис. – Но не пять или шесть».
Наиболее известным эпизодом предпринятой Милкеном атаки на общественное мнение ради самореабилитации, стало приглашение им в сентябре 1988 года 1700 детей и подростков из непривилегированных социальных слоев на игру бейсбольной команды «Мете» на стадионе «Ши стейдиэм». И хотя имиджмейкеры Милкена впоследствии настаивали, что никакой рекламы данного мероприятия не планировалось, председатель правления Drexel Линтон все же упомянул о нем на официальном завтраке с участием представителей прессы (некоторые из них были приглашены Robinson, Lake). Во время матча операторы то и дело демонстрировали телезрителям, как известнейший финансист, щеголяя в стильной бейсболке, лезет из кожи вон, стараясь выглядеть расслабленным. «Мы не добавили к его повестке дня ни одного публичного мероприятия, ни единого», – заявил после матча Лерер в интервью «Уолл-стрит джорнэл».
Они обсудили возможные варианты, а потом Сигел осмелился высказать то, о чем было страшно подумать: «Ты же не считаешь, что он контактировал с Боски, не так ли?»
Оставалось добраться только до одного непосредственного соучастника Ливайна. Рейч поставил правоохранительные органы перед более сложной задачей. В отличие от других он не брал денег. Сам он на внутренней информации не торговал. Не существовало никаких документальных подтверждений его преступной деятельности. Поводом для возбуждения дела могли послужить лишь показания Ливайна, у которого уже была судимость за лжесвидетельство под присягой. Рейч же, являясь членом коллегии адвокатов и партнером в одной из самых престижных фирм города, напротив, ни разу не был уличен во лжи. Но Карберри решил дать Ливайну еще одну попытку.
По мере того, как Джозеф боролся со все большим грузом административных проблем, в созданной Милкеном огромной империи бросовых облигаций наметились более угрожающие тенденции. В прошлом каждый раз, когда крупные эмитенты облигаций начинали угрожать невыполнением обязательств по их погашению в срок, Милкен просто организовывал предложение об изменении условий займа и реструктурировал задолженность даже на более выгодных условиях, чем первоначальные. Этот процесс, напоминающий схему функционирования финансовой пирамиды, маскировал кредитные проблемы и обеспечивал облигациям Drexel завидно низкую степень неисполнения обязательств. Теперь же сейлсмены из Беверли-Хиллз оказались неспособны превращать задолженность, вызванную некредитоспособностью, в новые облигации. Любая трещина в доверии к бросовым облигациям несла в себе потенциальную угрозу, поскольку крупные клиенты Милкена – от тех, что специализировались на сбережениях и ссудах, вроде Columbia, до страховых компаний типа Executive Life – были уже до такой степени «нагружены» бросовыми облигациями, что любое снижение стоимости портфелей этих облигаций ограничило бы способность этих компаний покупать их и дальше.
Дунай нажал кнопку дверного звонка, и Джонс, низенькая кудрявая брюнетка, открыла дверь. «Можно с вами поговорить?» – вежливо осведомился Дунай, сообщив, кто он такой, и добавив, что у него с собой федеральная повестка в суд. Джонс пригласила Дунана в гостиную, и он в общих чертах описал ей торговые операции между Drexel и Princeton-Newport, дав понять, что ему уже многое известно. Поначалу беседа обещала быть плодотворной: Джонс без колебаний подтвердила некоторые детали своих взаимоотношений с Ньюбергом и Princeton-Newport. Затем Дунай перешел к сути дела.
«Я вас не знаю».
Новые веяния наглядно отразились на отделе мошенничеств. Когда Джулиани вступил в должность, отдел возглавлял Питер Роматовски, который был обвинителем на процессе по делу Уайненса, но тот вскоре объявил о своей отставке. Его преемником стал грубоватый, прямолинейный и тучный сотрудник прокуратуры по имени Чарльз Карберри.