СТАЛО ЯСНО, ЧТО

Выполняя распоряжение Лаймена и Робинсон, персонал Robinson, Lake послушно приступил к поэтапному разбору книги, относя несомненные факты к таким категориям, как «ложное заявление», «неверная характеристика» и т.п. План состоял в том, чтобы разослать всем рецензентам страны перечень «ошибок», стараясь тем самым подорвать доверие к книге. «Список ошибок будет длиннее самой книги, – восклицал Лерер. – Это замечательно!»
Партнер Уильямса Литт был удивлен тем, что Милкен обратился в Williams&Connolly. Литт который прежде работал в Манхэттенской федеральной окружной прокуратуре, был лично знаком с Карберри и ранее позвонил ему, чтобы поздравить его с удачей с Боски. Потом, в воскресенье, последовавшее за той пятницей, когда было объявлено о крахе Боски, позвонил Уильямс. «Мы представляем интересы Милкена», – угрюмо произнес Уильямс. Затем Карберри позвонил Литт, который извинился за свой предыдущий звонок, сказав, что понятия не имел, что Williams&Connolly окажется вовлеченной в расследование.
Когда он отказался, они заказали сэндвичи. Рейч к ним и не притронулся. Теперь опрашивающие пошли по другому пути. Партнеры Рейча напомнили ему о том, что в течение прошедшей недели они стояли за него горой. Если Рейч лжет, это угрожает их репутации. Неужели теперь он предаст их, даже своего наставника, самого Липтона? Рейч опять расплакался. Кое-как взяв себя в руки, он принялся бессвязно говорить то о своей непростой юности, то о том, что ему всегда не хватало друзей, которых он теперь нашел в партнерах фирмы. Наконец, собравшись с духом, он попросил пять минут, чтобы все обдумать. Он решил выписать в свой блокнот все доводы за и против того, чтобы сказать правду. Ни одного довода против он не нашел. Внезапно ему стала невыносима мысль о дальнейшей лжи своим партнерам.
Джозеф заверил Крейвиса, что даже в том случае, если Drexel обвинят по обвинительному акту, фирма завершит сделку для KKR. Несмотря на то, что раньше KKR всегда обходилась «гарантийным» письмом от Drexel, последняя согласилась при необходимости сделать заем в размере 1,5 млрд. долларов, чтобы вложить в сделку собственный капитал. На субботнем заседании, на котором была достигнута окончательная договоренность о цене выкупа RJR и его финансировании, Крейвис задал Джозефу всего один вопрос: «Фред, вы обещаете, что Drexel полностью обеспечит финансирование?» «Да», – ответил Джозеф. На всякий случай KKR наняла второго менеджера по обеспечению финансирования сделки – Merrill Lynch, однако Джозеф клятвенно пообещал Крейвису, что Merrill Lynch останется на вторых ролях.
Уилкис ничего не сказал Нафталису ни об обмене звонками с Ливайном, ни о еще одном звонке. Через два дня после ареста Ливайна Уилкису позвонил Секола, бывший сотрудник Lazard, которого он в свое время вовлек в круг инсайдеров. «Нам есть о чем беспокоиться?» – осведомился встревоженный Секола.
«Вчера Уолл-стрит возмущенно отреагировала на слухи о том, что Комиссия по ценным бумагам и биржам разрешила биржевому спекулянту Айвену Ф. Боски распродать акции компаний-мишеней поглощений на сумму свыше 400 млн. долларов и только после этого объявила о возбуждении против него уголовного дела по обвинению в инсайдерской торговле, – начиналась статья. – „КЦББ невольно стала соучастницей одного из самых беспринципных и крупных инсайдеров за всю историю“, – сказал Дэвид Нолан, старший трейдер Spear Leeds&Kellogg». Репортеры «Пост» и не подозревали, что тот, кого они процитировали, вскоре сам окажется под следствием. «Полностью отдавая себе отчет в том, – говорилось далее в статье, – что слухи о заблаговременных продажах Боски вызвали переполох на Уолл-стрит, представители КЦББ отказались их комментировать…»
Тем не менее, когда он приступил к работе, шансы на победу казались незначительными. Расследование дела Drexel, возглавляемое Кэрроллом и Фарделлой, явно застопорилось. Следствие по делу Фримена лежало в руинах. Уолл-стрит сомкнула ряды и приготовилась к обороне.
Искренние и смелые предложения GE произвели благоприятное впечатление на обвинителей. Джулиани сказал Боссиди, что подход GE – это «дуновение свежего ветра» по сравнению с тем, что он слышит от представителей других фирм, вовлеченных в скандал, явно имея в виду Drexel и Goldman. Впервые после арестов у Боссиди и Нафталиса появился проблеск надежды, что Kidder, Peabody не будет предъявлено обвинение.
Это было сенсационное признание в неверном суждении в критическом положении, относящееся не только к данному делу, но и к другим текущим расследованиям, в том числе и по делу Милкена. Обычно об отсрочках просит защита; но на сей раз адвокаты, понимая, что промедление им невыгодно, возражали против любых задержек. На следующий день после ходатайства обвинения судья Стэнтон принял сторону обвиняемых, сославшихся на Шестую поправку, дающую право на безотлагательное рассмотрение дела судом, и отклонил ходатайство. Представитель Джулиани сказал репортеру «Уолл-стрит джорнэл»: «Я бы не назвал это провалом». Но было очевидно, что у обвиняемых и их сторонников есть повод для ликования.
С остальными звонками Ливайну повезло меньше. Он дважды звонил Боски. В первый раз Боски, казалось, был озабочен, но ничего не подтвердил. «Мне жаль твою семью, – сказал он. – Меня беспокоит твое психическое состояние. Запомни, все пройдет». Во второй раз Боски повесил трубку, как только Ливайн представился, сказав, что им не о чем говорить. Соколоу и Рейч тоже почти сразу же вешали трубку. Но эти звонки сделали свое дело: они оповестили подозреваемых о том, что их имена, вероятно, известны правоохранительным органам.
На протяжении многих лет Милкен приходил к Джозефу за советом и инструкцией на предмет того, являются ли те или иные сделки этичными. Сделки, о которых шла речь, обычно таковыми являлись. Такой обмен мнениями давал Джозефу уверенность в том, что сам Милкен предельно осторожен. Внезапно Джозеф подумал, что все это, возможно, было искусно разыгранным фарсом, что Милкен, вероятно, обращался к нему для отвода глаз, чтобы замаскировать вопиющие правонарушения.
«Да ты, мать твою, в своем уме?» – вставил замечание Мурадян. Некоторые рассмеялись.
По настоянию Уэйнгартена Молташ решил без лишнего шума уволиться из Drexel. Он горько сетовал на то, что ему придется отказаться по меньшей мере от 2 млн. долларов премиальных, но все же пошел к Джозефу и объявил о своем решении. О его мотивах он высказался уклончиво. Не упоминая ни о каком соглашении с прокуратурой, он говорил о своих обязательствах перед семьей, женой… Джозеф слушал его вполуха. После аналогичных излияний Ливайна и Сигела все это звучало до боли знакомо. Как только Молташ ушел, Джозеф позвонил Кёрнину в Cahill Gordon. «Молташ заключает сделку», – сказал он.
Питт почти сразу же осознал, что Боски следует попытаться заключить с обвинением сделку о признании вины. Два важнейших фактора такой сделки – более снисходительная версия государственного обвинения и способность обвиняемого выдать соучастников – сулили Боски немалую выгоду. Питт знал, что если он «продаст» Боски, то у государственных юристов, что называется, потекут слюнки в предвкушении грядущих разоблачений. Для этого было достаточно одной только информации о Милкене.
«Я вот тут на днях как раз подумал, что нам здесь нужен славный работяга, который ради дела ляжет костьми»[90] – сказал один из служащих Kidder, Peabody тоном, полным сарказма. Объясняя решение GE, Боссиди заявил, что аудит, проведенный сотрудниками GE, выявил «существенные недостатки» действующих в Kidder, Peabody механизмов внутреннего контроля за финансовыми операциями, деятельностью управленческого персонала среднего и высшего звеньев и нераспространением конфиденциальной информации.
Что касается Романе, то для него урегулирование было, помимо всего прочего, благоприятной возможностью оказать услугу своему другу и наставнику Джулиани, для которого к тому времени настала горячая пора выборной кампании. Завершение дела летом того года означало устранение постоянной предвыборной проблемы: оно продемонстрировало бы, что человек, некогда арестованный с санкции Джулиани, действительно виновен в совершении преступления и, вопреки утверждениям критиков Джулиани, отнюдь не стал невинной жертвой произвола. Романе принял сторону Бэрда. Более молодые обвинители продолжали роптать, но в итоге, когда им пообещали, что они смогут представить доказательства всех остальных правонарушений Фримена на слушании на предмет вынесения приговора, смирились.
В повестке содержались: перечень из 102 сделок, требование о предоставлении записей телефонных разговоров, требование передачи данных по операциям посредством кредитным карточек и сделкам Рейча с ценными бумагами, запрос информации по ряду имен. В части последнего Рейс сказал, что знает только Уилкиса.
Линч сознавал, что по мере того как о соглашении неизбежно будут узнавать те, кто не участвует в переговорах, сохранять их конфиденциальность будет все труднее. Свояченица Боски Мюриел Слаткин, совладелица отеля «Беверли-Хиллз», узнала про повестку, и, когда в газете города Сан-Диего появилась небольшая заметка, где говорилось о том, что Боски получил повестку, государственные юристы встревожились не на шутку. Потом в одной из колонок Ю-эс-эй тудэй», вышедшей в первую неделю сентября, Дэн Дорфмен также упомянул про повестку, полученную Боски. Сотрудники КЦББ и прокуратуры каждый день внимательно изучали общенациональные издания на предмет утечек информации. Больше таковых не оказалось, но они понимали, что время работает не на них.
Это сохраняет за Милкеном, по его собственному признанию, огромное состояние, которое гарантирует ему место в верхних строчках списка богатейших американцев. Есть, однако, все основания полагать, что состояние Милкена намного больше, чем 500 млн. долларов. Товарищества, к примеру, печально известны трудностью оценки их активов. Адвокаты из Cravath были настолько озадачены запутанностью взаимозависимых долей собственного капитала в товариществах Милкена и сложностью его позиций ценных бумаг, что им пришлось пригласить для содействия Salomon Brothers. На переговорах стало ясно, что Милкен пытается выплатить как можно большую часть оговоренной суммы в виде долей товариществ, что позволило бы ему избавиться от тех активов, вероятность повышения стоимости которых в будущем минимальна, и оставить за собой наиболее перспективные. Имея полное представление об активах своих товариществ, Милкен мог без труда манипулировать процедурой их оценки. Более того, доли товариществ оценивались в тот период, когда рынок бросовых облигаций все еще, что называется, лежал в руинах; с тех пор цены значительно выросли.
Той осенью Крейг Когат, работавший в одном офисе с Ричардом Сэндлером, испытывал все большее беспокойство в связи с выплатами ряду руководимых Милкеном товариществ, которые он должен был произвести. Особенно его тревожила компания MacPherson Partners. Милкен организовал это товарищество, чтобы держать варранты на покупку акций Storer, что являлось частью сделки с вынужденным выкупом, принесшей, как известно, весьма ощутимый доход Сигелу, Фримену, KKR, Милкену и Drexel.
«Я хочу признать себя виновным и искупить свою вину, – настаивал Сигел. – Я не стану бороться, если только вы мне этого не посоветуете».
Даже если во всем этом и не было состава преступления, то сам факт свободного обмена конфиденциальной информацией, недоступной другим инвесторам, носил откровенно скандальный характер, наглядно демонстрируя, насколько опасно разрешать крупному инвестиционному банку заниматься арбитражными операциями. Тем не менее в отличие от Kidder, Peabody, которая по собственной инициативе отказалась от арбитража, придя к заключению, что он неизбежно влечет за собой конфликт интересов, арбитражный отдел Goldman, Sachs и по сей день остается одним из самых активных и прибыльных на Уолл-стрит.
Кроме того, записи на пленках вызвали новые сомнения в искренности Милкена. Через своих адвокатов из Paul, Weiss Милкен настаивал, что все обвинения в его адрес исходят от Боски и что в любой борьбе за доверие Боски заведомо обречен на поражение. Однако дело Princeton-Newport ничего общего с Боски не имело.
«В Drexel, возможно, появилась вакансия», – взволнованно сказал «охотник за головами».
Джозеф направился прямо в кабинет председателя совета директоров Drexel Роберта Линтона и рассказал ему то, что он только что узнал от Когата. «О, черт», – произнес Линтон. Джозеф немедленно позвонил адвокатам в Cahill Gordon.
Благодаря «Вашингтон пост», другим газетам, радио и телевидению о статье вскоре заговорили по всей стране. Линч, Старк и их коллеги не знали, что и делать. Прежде подобный вариант развития событий им в голову не приходил; теперь же они задним умом понимали, что подумать об этом следовало. Они позволили Боски избавиться от позиций лишь затем, чтобы обеспечить стабильность рынка и иметь гарантии того, что государство получит свои 100 млн. долларов. Они не представляли, что их действия будут истолкованы как пособничество в торговле на внутренней информации ради того, чтобы Боски признал себя виновным и удовлетворил требования КЦББ.
Юристы из Cravath и другие адвокаты тяжущейся стороны так и не получили подробного отчета о состоянии семьи Милкенов; но во время переговоров адвокаты Милкена сообщили им и судье по делу, что после уплаты дополнительных 500 млн. Милкен сохранит за собой примерно столько же. Они сказали, что порядка 300 млн. от этой суммы приходится на счета и товарищества самого Милкена, а остальное лежит на счетах его жены и детей. Милкен согласился утратить право на все активы, которые позднее будут сочтены утаенными им на момент урегулирования.
Могла ли выжить сама Drexel? Джозеф понимал, насколько осложнилась обстановка. Ранее он уже столкнулся с возможностью утраты фирмой независимости. В сентябре, еще до октябрьского обвала рынков бросовых облигаций и акций, он тайно сделал серию телефонных звонков высшим руководителям всех остальных ведущих фирм на Уолл-стрит в поисках возможности продажи крупного пакета акций Drexel или даже партнера для слияния. Для президента компании, некогда наводившей ужас на те самые фирмы, в которые он теперь обращался, это было крайне унизительно. Многие даже не делали ответных звонков, а те, кто их делал, отклоняли предложение, ссылаясь на еще не установленную ответственность Drexel в гражданских исках инвесторов как на неопределенность, исключающую саму мысль о слиянии. Правда, может статься, была еще хуже: репутация Drexel и ее признание в уголовных преступлениях сделали ее пугалом для конкурентов, даже если те все еще жаждали заполучить остатки некогда могущественной империи бросовых облигаций. Джозеф быстро узнал цену годам высокомерия Drexel и ее настойчивому притязанию на господствующую роль на рынке андеррайтерских услуг. У Drexel не было друзей на Уолл-стрит.
Важнейшими показаниями, возможно, являлись те, которые так и не были сняты – Джеймса Дала. Как сейлсмен, ответственный за ныне пресловутую сделку с Lincoln Savings, и человек, часто игравший роль посредника между Милкеном и Чарльзом Китингом, Дал был замешан в махинациях Милкена с активами ссудо-сберегательных компаний больше остальных. Никто не знал, что конкретно Дал может сообщить на допросах, но каждый раз, когда его допросы намечались, находилась причина их отложить. Адвокаты Милкена не возражали, и представлявшим интересы государства адвокатам из Cravath вскоре стало ясно, что команде защиты Милкена менее всего хочется, чтобы Дал рассказал то, что ему известно.
Давая показания, ваш клиент обязан всегда сообщать полную и достоверную информацию… Ваш клиент обязуется больше не совершать никаких преступлений. В случае, если ваш клиент совершит какое-либо преступление такого рода или настоящим министерством будет установлено, что ваш клиент преднамеренно не дает на допросах полную и достоверную информацию или иным образом нарушает какое бы то ни было условие данного соглашения, он подвергнется уголовному преследованию по любой из соответствующих статей федерального законодательства, включая те, что устанавливают ответственность за лжесвидетельство и препятствование отправлению правосудия. Предпосылкой для такого преследования могут стать любые сведения, сообщенные вашим клиентом, и эти сведения могут быть использованы против него.
«Почему?» – спросил Бэрд, инстинктивно ухватившись за внезапную откровенность. При всем своем многолетнем стаже он оказался не готов к тому, что услышал в ответ.
Отдел корпоративных финансов $1 800 000.
После трех или четырех телефонных звонков Милкен вскочил и быстро направился в кабинет своего брата Лоуэлла. Он закрыл за собой дверь и не выходил более часа.
«Уолл-стрит джорнэл» и журнал «Форчун», напротив, впали в немилость к Robinson, Lake. Робинсон нанесла персональный визит в редакцию «Джорнэл», где встретилась с редакторами и репортерами и пригрозила им тем, что, когда дела Милкена и Drexel будут прекращены за отсутствием состава преступления (что, несомненно, произойдет), новость об этом будет передана в конкурирующую «Нью-Йорк Таймс» в отместку за недружественное освещение событий в «Джорнэл». Кроме того, лагерь Милкена, стремясь внести раскол в ряды «Джорнэл», предпринял безуспешную попытку привлечь на свою сторону одного из ее лос-анджелесских корреспондентов. «Форчун» был «отлучен» от Милкена за то, что назвал «пиар»-кампанию в его поддержку «абсурдной».
В тот уик-энд Милкен позвонил домой Джиму Далу и попросил его явиться в офис. Дал приехал, прошел к себе в кабинет и уселся за письменный стол, с нетерпением ожидая от Милкена объяснений. Но Милкен, перемещаясь по офису, не спешил зайти к Дэлу и разговаривал с другими сотрудниками. В конце концов Дал нашел его и, как говорится, припер к стене.
Несмотря на нелицеприятные отзывы о манере проведения арестов Фримена, Уигтона и Тейбора, обвинителей не пугала перспектива еще одной демонстрации силы. На основании разоблачений Хейла они быстро получили ордер на обыск в офисе Princeton-Newport, где говорилось о подозрении в уклонении от уплаты налогов, но не было ни единого упоминания о Drexel или Фримене. Зная о решительном подходе Бэрда к правоприменению, не приходилось удивляться, что обвинители действовали так, будто проблема, связанная с публичными арестами арбитражеров, заключалась не столько в излишней жесткости прокуратуры, сколько в том, что у нее не нашлось достаточно убедительных доводов, чтобы вынудить подозреваемых признать себя виновными и сотрудничать. Борясь с мафией и наркоторговцами, Бэрд усвоил, что его «подопечные» зачастую понимают только язык силы. Получив санкцию Джулиани, он наметил план обыска, призванного доказать, что аресты Фримена, Уигтона и Тейлора не были актом произвола.
Согласно преданным огласке пунктам обвинения, КИ-1 передал информацию о предстоящем тендерном предложении KKR о поглощении Storer Фримену, который, уже располагая соответствующей позицией, воспользовался полученными сведениями, чтобы «определить подходящую цену продажи колл-опционов». Оттуда же следовало, что Фримен, позвонив по телефону КИ-1, раскрыл ключевые сведения о маневре, предпринятом Unocal для защиты от поглощения Буном Пикенсом. КИ-1 в свою очередь передал эту информацию Уигтону и Тейбору, которые с ее помощью прибегнули к изощренной торговой стратегии с использованием пут-опционов на акции Unocal для незаконного получения прибыли. Упоминание об Unocal в таком контексте было особенно неприятным для Goldman, Sachs, которая в своем недавно выпущенном годовом отчете за 1986 год выдвинула стратегию защиты Unocal на первый план. В оглашенных пунктах обвинения также говорилось, что преступный сговор действовал приблизительно с июня 1984 по январь 1986 года и охватывал «множество специфических корпоративных событий большого значения, в связи с которыми имела место вышеупомянутая торговля важной закрытой информацией».
Но затем он ощутил беспокойство при мысли о том, что никто не продолжит начатое им дело и расследование будет свернуто. Зная масштабы преступления и нелегальных прибылей, большей частью по-прежнему извлекаемых, он не мог позволить этому случиться. По этой причине он собрал воедино всю свою решимость. Он честно предупредил своих служащих, что на них, по всей вероятности, выльют еще больше грязи, и добавил, что это только начало войны, которая обещает быть долгой и ожесточенной.
В итоге Боб Рубин, давний сторонник Фримена, а теперь сопредседатель совета директоров Goldman, Sachs, стал смотреть на дело Фримена более скептически. Прежде он неизменно полагал, что это дело «может быть испытано на прочность» и что у Фримена есть неплохие шансы его выиграть. Тем не менее результаты исследований возможного состава жюри присяжных не внушали оптимизма. Общество в целом явно недолюбливало арбитражеров, а Фримен к тому же заработал огромные деньги. Вердикт по делу PrincetonNewport подтвердил опасения Рубина: он убедился, что к состоятельным управленцам с Уолл-стрит простые американцы относятся недоброжелательно.
Drexel развернула наиболее претенциозную кампанию по мобилизации капитала за всю свою историю. Фирма составила график 20 тщательно подготовленных презентаций, так называемых «гастрольных представлений», для потенциальных покупателей от Токио до Цюриха. Она обхаживала состоятельных людей и организации, на сей раз предлагая доли облигаций покупателям, а не приберегая их для товариществ Милкена. В ход шли все возможные средства убеждения. Сотрудники Drexel даже раздавали образцы продукции RJR Nabisco (резаный белый хлеб в вакуумной упаковке, арахис «Плантер'с», печенье «Орео», жевательную резинку «Кеафри»), а также футболки и хлопчатобумажные спортивные свитера с логотипом RJR. Джозеф понимал, что от этой сделки зависит будущее фирмы.
Тот факт, что беседа с Милкеном не привела к разоблачению, вызвал у Боски прилив оптимизма. Ничто из сказанного Милкеном не стало бы «бомбой» ни на одном судебном процессе, но пленка с записью разговора явилась бы полезным косвенным доказательством. Ни разу за время беседы Милкен не отрицал существования между ними преступного сговора; не стал он отрицать и того, что Боски должен ему деньги. Обсуждение их выплаты и того, как выдать ее за погашение задолженности за инвестиционно-банковское обслуживание, явно подразумевало сокрытие нелегальных операций. Разговор в целом имел смысл лишь при условии, что изложенная Боски версия о сговоре правдива. Дунай и обвинители были впечатлены хитростью Боски и полагали, что встреча оправдала себя с лихвой.
Уолл-стрит была в панике. Многие в свое время обходились с конфиденциальной информацией, мягко говоря, неосторожно. Даже до последней серии арестов многие арбитражеры и трейдеры боялись дальнейшего хода расследования. Их ужасало, что теперь могут быть запросто пущены в ход уголовные статьи законов о ценных бумагах – даже те положения, которые они долгое время считали чисто формальными (запрет на «парковку» и пр.). Теперь же, с арестом высокопоставленных должностных лиц двух известнейших инвестиционных банков страны, многие пришли к выводу, что следствие зашло слишком далеко. Оно угрожало благополучию всех.
Далее Уонг спросил Кэмпбелла о счете другого клиента, который, насколько можно судить, копировал торговлю Кэмпбелла и Bank Leu, – ВСМ Capital Management. Кэмпбелл явно чувствовал себя все более неуютно. Он признал, что эту компанию создал его друг, адвокат Кевин Барри. Кэмпбелл сам посоветовал Барри торговать теми же акциями, что и Bank Leu. Вместе с тем Кэмпбелл по-прежнему настаивал, что он знать не знает ни о какой внутренней информации. На этом допрос был закончен.
Рейч был единственным из участников сговора, который давал показания перед большим жюри и был, согласно решению последнего, предан суду по обвинительному акту из двух пунктов. Через неделю после предъявления обвинения, 9 октября, он признал себя виновным и согласился выплатить 485 000 долларов в удовлетворение требований КЦББ. Ему оставили квартиру в кирпичном доме в Уэст-Сайде, «олдсмобиль» и 10 000 долларов. Его, как и Уилкиса, приговорили к году и одному дню тюремного заключения и пяти годам условно. Он и Уилкис вместе поступили в Данберийскую федеральную тюрьму.
Наутро Сигел встретился с Педовицем и подробно рассказал ему о телефонном разговоре, упомянув о том, что Билл несколько раз ссылался на какое-то свое письмо с просьбой о личной встрече. «Вы вынимали почту в Коннектикуте?»– спросил Педовиц.
«Принимая как данность факт наличия у нас достаточных оснований для возбуждения уголовного дела, – продолжал Карберри, – я готов предложить вашему подзащитному признать себя виновным в четырех фелониях».
Кэти продолжала делиться новостями. «У нас тут всеобщее возбуждение», – прокомментировала она ситуацию в Drexel, пояснив, что персонал фирмы, можно сказать, радуется добрым вестям. Сигел испытал минутное замешательство, но Кэти быстро все объяснила. После долгих месяцев, в течение которых Drexel принимала на себя главный удар печатных публикаций о ходе следствия, к ответу в конечном счете призвали не ее, а другую фирму, да не какую-нибудь, a Goldman, Sachs, которую Drexel чтила больше других и чье место на вершине иерархической пирамиды Уолл-стрит старалась занять.
Милкен назначил Молташу встречу на 4 часа утра следующего дня. Когда Молташ вошел в офис, его проводили в один из конференц-залов. Там он переговорил с Милкеном с глазу на глаз, а за дверью все это время стоял охранник. У Милкена была с собой кипа документов, в которых Молташ углядел названия ряда компаний, фигурировавших в обосновании уплаты Боски 5,3 млн. долларов. Милкен говорил только приглушенным голосом и часто не задавал вопросы вслух, а писал их в маленьком желтом блокноте. Как только Молташ на них отвечал, Милкен стирал их ластиком. Встреча преследовала вполне определенную цель: выяснить, что известно Молташу о тех пакетах акций, которые являлись объектами совместных махинаций Милкена и Боски. Когда Молташ хотел обсудить те или иные акции, он не произносил их название вслух, а показывал ручкой на них в списке.
Когда Брозенс вернулся, он ответил: «Да». К изумлению обвинителей, он признал, что Фримен звонил Сигелу в период работы над сделкой с Beatrice. Фримен, не сдержавшись, повторил фразу Сигела, подтвердившую информацию «Кролика» Ласкера: «У вашего кролика отличный нюх». Это, как оказалось, было крайне опрометчиво с его стороны.
«Кто именно?» – крикнул Ливайн. О Питте, ясное дело, не могло быть и речи.
Пытаясь выйти из неприглядной истории с минимальным ущербом для собственной репутации, Goldman, Sachs возложила вину за развитие событий главным образом на представителей обвинения, а не на своего партнера, который только что признался в уголовном преступлении. В заявлении Goldman, Sachs, копии которого были розданы всем сотрудникам фирмы, говорилось: «Боб прошел через арест, позднее охарактеризованный прокуратурой как ошибочный, отклоненный впоследствии обвинительный акт, обещание предъявить в рекордно короткие сроки новые обвинения, за которым последовало изнурительное двухлетнее расследование, и целую серию преданных широкой огласке, но по большей части голословных утверждений и намеков, содержание которых намного превосходит то, что он действительно совершил».
Все эти контрмеры оказались безуспешными: Дал стал первым полноценным сотрудничающим свидетелем обвинения из Drexel. Вскоре главный сейлсмен Милкена привел обвинителей в полный восторг, поскольку по роду занятий имел дело с бесчисленным множеством покупателей облигаций. Его ценность как свидетеля превзошла все их ожидания. Особенно сильное впечатление на них произвел рассказ об инсайдерской торговле в сделке с участием Diamond Shamrock и Occidental Petroleum и эпизод с открытым краном в туалете. То обстоятельство, что он имел детальное представление о махинациях Милкена со сбережениями и ссудами, открыло перед следователями совершенно новые перспективы. Дал, ничего не скрывая, терпеливо вел Кэрролла и Джесса Фарделлу сквозь загадочный, малопонятный для них мир торговли бросовыми облигациями.
Узнав о выдаче ордера на арест Ливайна, Соколоу поспешил встретиться с Дэвидом Брауном, инвестиционным банкиром из Goldman, Sachs, которого он ранее привлек к участию в сговоре, на квартире последнего. В свое время Соколоу получил от Ливайна 125 000 наличными – мизерную часть тех миллионных прибылей, которые принесли сообщенные им сведения. Из них 27 500 долларов он заплатил Брауну. Охваченные паникой, двое молодых людей взяли остатки денег, полученных от Ливайна, разорвали их на мелкие кусочки и спустили в унитаз.
Несколько позже имел место уже известный читателю эпизод: Малхирн покинул дом и поспешил к автомобилю, неся спортивную сумку со штурмовой винтовкой и солдатской робой. На сей раз он дал полный газ и выехал по подъездной аллее на улицу, прежде чем патрульный успел перекрыть ему дорогу. Когда Малхирн, проскочив, понесся прочь, полицейский вызвал на подмогу вторую машину. После непродолжительной погони полиции удалось заставить Малхирна остановиться.
Ливайн, казалось, был потрясен и обижен реакцией Уиллиса. «О, Боб, – сказал он, – ты хочешь сказать, что после всего, через что мы вместе прошли, мы больше не друзья?»
Уильямс, однако, сознавал, что он не может представлять служащих, уже получивших повестки. Таковыми являлись Лоуэлл Милкен, Молташ, Тернер и Аккерман. Но Уильямс успокаивал себя тем, что эти свидетели – возможные «мишени» – попадут в «дружественные» руки. Группы защиты тщательно подыскивали адвокатов для рекомендации свидетелям, которых сами представлять не могли. При этом, разумеется, принимались в расчет их опыт и репутация, но не эти критерии являлись определяющими. Большее значение придавалось тактике, которой тот или иной адвокат обычно придерживался по отношению к государственному обвинению. Уильямсу и другим требовались адвокаты, предпочитавшие в силу своего кредо бороться с обвинением, а не сотрудничать с ним.
Октябрьский «миникрах», как его быстро окрестили на Уолл-стрит, приносил неприятности дольше, чем драматичный кризис октября 1987 года. Вслед за Integrated и Campeau другие эмитенты бросовых облигаций начали с пугающей регулярностью отказываться от своих обязательств. Условия погашения и выплат процентов в сделках по привлечению значительных заемных средств, особенно в тех, что были завершены в безумные дни, предшествовавшие краху 1987 года, позволяли скрыть лежащее в их основе инвестиционное безрассудство, часто за счет выпуска так называемых облигаций «с нулевым купоном», «добровольных платежей» и «льготных периодов», которые не требовали никаких выплат в течение нескольких лет. И вот настало время платить. Весь рынок бросовых облигаций начал рушиться по мере того, как компании признавались, что не могут выполнить обещания, которые они с такой готовностью давали всего несколько лет тому назад.
Шквал негативных публикаций быстро породил новую волну критических отзывов, большей частью в адрес КЦББ, Агентство критиковал Чарльз Шумер, конгрессмен от штата Нью-Йорк. Конгрессмен Джон Дингелл, председатель влиятельного Наблюдательно-следственного подкомитета палаты представителей, потребовал от КЦББ официального объяснения и устроил открытые слушания. Он даже вызвал для дачи показаний Брайана Кэмпбелла, бывшего брокера Merrill Lynch, в свое время проводившего торги для Bank Leu. Дингелл назвал Кэмпбелла «26-летним вундеркиндом», который «взломал компьютерный код и „ездил верхом“ на более чем 20 инсайдерских сделках м-ра Ливайна», в то время как КЦББ, «несмотря на все чудеса современной технологии…, добралась до истины окольным путем». Линча взбесило, что Кэмпбелла, который сам является подозреваемым, расхвалили, унизив КЦББ. Ее сотрудники отвлекались от следствия и тратили драгоценное время на успокоение конгресса и ответы на запросы.
В 3.20 двери распахнулись, и вошел Боски, у которого был усталый и напряженный вид. За ним следовала процессия из 10 адвокатов: Питт, Теодор Ливайн, адвокаты из Fried, Frank и Wilmer, Cutler и их коллеги из двух бостонских фирм, представлявших интересы инвесторов товарищества Боски. Уэкили и Фрейдин – два человека, с которыми Боски поддерживал наиболее тесные деловые и личные контакты, – отсутствовали. Они, равно как жена и дети Боски, уже были в курсе дела. Члены его семьи испытали шок.
Адвокаты из Wachtell позвонили Линчу и Карберри и поинтересовались, чего добивается Ливайн. Действует ли он на свой страх и риск, пытаясь очернить других? Государственные юристы не дали определенного ответа. Затем Герберт Уочтелл, один из главных партнеров фирмы, лично позвонил им, чтобы узнать, что происходит. Он сообщил Рейчу, что Карберри, «похоже, не удивился» его звонку и что Линч на его вопрос никак не ответил. «Вероятно, они знают, в чем дело», – задумчиво произнес он. Потом он подбодрил Рейча. «Ты правильно поступил», – сказал он. О чем он умолчал, так это о том, что Линч посоветовал Рейчу нанять на стороне адвоката по уголовным делам.
Сигел произвел на Карберри благоприятное впечатление; это был первый инвестиционный банкир из «высшего эшелона», с которым ему довелось познакомиться. Ливайн и Уилкис определенно таковыми не являлись. Боски был арбитражером. Сигел в противоположность им обладал приятной внешностью, был уравновешенным и располагающим к себе человеком даже в том незавидном положении, что выпало на его долю.
Организованная Милкеном «пиар»-травля выковала в них необычайно сильный дух товарищества. Моральное состояние в федеральных прокуратурах и офисах КЦББ обычно поддерживается двумя убеждениями: что эти правительственные органы действуют в соответствии с правовыми нормами и что победа в итоге остается за ними. В деле Милкена оба этих постулата подвергались ожесточенным нападкам. Естественно, бывали моменты сомнения. Сотрудники правоохранительных органов могли твердо рассчитывать на поддержку со стороны только своих коллег. Когда официант принес счет, его оплату взяли на себя юристы, занимавшиеся теперь частной практикой. Несмотря на то, что коллективные усилия участников торжества принесли государственной казне свыше миллиарда долларов в штрафах, возлагать оплату праздничного ужина, даже скромного, на налогоплательщиков было нельзя.
Боски и Милкен вкратце обсудили ситуацию на фондовом рынке. При этом Боски, как это обычно бывало с ним при встречах с Милкеном, нервничал. Зажатость и неловкость с его стороны были в порядке вещей, вследствие чего его поведение и в этот раз выглядело естественно. Потом Боски перевел разговор в нужное русло.
Тем временем Drexel и ее сторонники активно пропагандировали ту точку зрения, что Боски, став осведомителем правоохранительных органов и записав разговоры с коллегами на пленку, «предал» Уолл-стрит. Желая собрать на него компромат, они наняли частного детектива по имени Джулз Кролл. Они называли Боски лжецом, которому нельзя доверять, и намного более опасным преступником, чем утверждают власти.
Аккерман был не единственным, на кого обещанные щедрые премиальные не оказали должного воздействия. Лоррейн Спэрдж и Боб Давидоу, так и не простившие Джозефу попытку запретить показ промилкеновского фильма, покинули фирму, продав свои доли обыкновенных акций. Уволились и другие сторонники Милкена, вследствие чего пострадали многие подразделения фирмы, особенно сеть розничных брокерских операций. По мере того как частные инвесторы, встревоженные признанием вины, отказывались от продолжения сотрудничества с фирмой, Drexel, дабы удержать брокеров, была вынуждена предлагать им все более высокие оклады. Но даже при этом число брокеров сократилось примерно с 1400 до 1200. Набрать новых брокеров было невозможно – никто не хотел работать в Drexel. С ростом затрат уменьшался эффект масштаба[103]. Джозеф прогнозировал, что в одном только 1989 году убытки от работы с мелкими клиентами составят от 40 до 60 млн. долларов.
Все в ошеломлении замолчали. Адвокаты Милкена внезапно осознали, что их подзащитный, услышав слова о приговоре к двум годам по каждому из ряда пунктов обвинения, не понял, что ему назначены последовательно отбываемые наказания. Лаймен внес ясность. «Десять лет, Майкл, – сказал он мягко. – Приговор – десять лет».
«Они хотят сделать еще одну попытку, – взволнованно сказал он. – Только что звонил Питт». Но Карберри был измотан до предела.
Им противостояли такие должностные лица, как Леон Блэк, которого мало заботила стоимость его пакета акций, но, очевидно, абсолютно не устраивала потеря источника огромных доходов, составивших в 1989 году 20 млн. долларов. Он совершенно недвусмысленно дал понять, что его не волнует, виновен Милкен или нет; он просто хотел, чтобы действующий в фирме механизм функционировал как можно дольше. Блэк и его союзники поддерживали любую стратегию, которая подразумевала отсрочку ухода Милкена, и выступали против всех предложений, принятие которых означало его увольнение.
«Деннис, чем все это кончится?» – в отчаянии спросил Уилкис.
Милкен упомянул ряд сделок, по которым Drexel провела исследования для Боски, но Боски сказал, что у него нет никакой документации, которая бы это подтвердила. Милкен сказал, что пришлет Боски кое-какие бумаги для подшивки. Далее Боски сделал еще один завуалированный тактический ход, сказав, что он еще не полностью возместил свой долг в 5,5 млн. долларов. «Знаешь, я ведь до сих пор тебе должен», – сказал он.
«Простите», – ответил Романе после паузы. Даже не посовещавшись с Бэрдом, он добавил: «Уже слишком поздно».
Оставалось добраться только до одного непосредственного соучастника Ливайна. Рейч поставил правоохранительные органы перед более сложной задачей. В отличие от других он не брал денег. Сам он на внутренней информации не торговал. Не существовало никаких документальных подтверждений его преступной деятельности. Поводом для возбуждения дела могли послужить лишь показания Ливайна, у которого уже была судимость за лжесвидетельство под присягой. Рейч же, являясь членом коллегии адвокатов и партнером в одной из самых престижных фирм города, напротив, ни разу не был уличен во лжи. Но Карберри решил дать Ливайну еще одну попытку.
«Я ничего не делал», – гневно выпалил Малхирн. Прежде он неизменно утверждал, что он всего лишь оказал Боски несколько услуг.
Клерк, однако, стоял на своем, поэтому Соннентал решительно взял лист бумаги и ручку и торопливо выписал требование к администрации «Уолдорф-Астории» о разглашении номера комнаты Майера под угрозой судебного преследования в случае отказа. Ошарашенный клерк отнес бумагу администратору, и Соннентал немедленно получил необходимую информацию. Майер вселился в номер 2341, находящийся в «Уолдорф тауэрс», эксклюзивной секции отеля.
Боски рассчитывал избежать контактов с прессой, покинув здание суда через черный ход. Но когда он вышел на тротуар, толпа поджидавших его фотографов хлынула к нему и, не разбирая дороги, прорвалась сквозь цепочку припаркованных автомобилей, изрядно помяв им капоты и крыши. На следующий день газеты пестрели крупными планами напуганного Боски, поспешно садящегося в заранее подогнанный лимузин.
На одной из пленок Миган препирается с Ньюбергом из-за стоимости «содержания» припаркованных позиций акций. «Я, к твоему сведению, держал для тебя множество позиций, – говорит Ньюберг, – и назначал цену за свои услуги».
Питт извинился за беспокойство, но сказал: «Нам необходимо встретиться. Это важно». На этот раз Питт собирался говорить не о Bank Leu. Он представлял интересы Боски.
«Мы не мафиозная компания», – ответил Джозеф. «Донни, – продолжал он примирительным тоном, – не надо спешить. Помни, мы должны думать о 10 000 человек». Энгел в ярости буквально вскочил со стула. «О чем ты, мать твою, говоришь? – взревел он. – Мы должны думать не о 10 000, а об одном человеке».
Приехав в аэропорт, Дал прошел с Милкеном в ангар, и они сели в личный реактивный «Гольфстрим-IV» Милкена, на борту которого был стюард и большой киноэкран. Милкен почти не разговаривал с Далом, и тот почувствовал себя неловко. После взлета Милкен выбрал фильм, «В поисках утерянного ковчега», и включил звук на такую громкость, что у Дала заболели уши. «Майк, если мы не собираемся разговаривать, то не мог бы ты хотя бы сделать потише?» – спросил Дал. Милкен проигнорировал его просьбу и продолжил просмотр под оглушительный рев динамиков. За все остальное время до приземления Милкен не сказал Далу ни слова. Он даже ни разу на него не взглянул, Дала внезапно осенило, что совместный перелет был затеян только для того, чтобы дать ему понять, что Милкен настолько обеспокоен состоянием собственных дел, что его, Дала, для него не существует.
Из офиса Лаймена Джозеф направился в просторную кооперативную квартиру Энгела по адресу Парк-авеню, 570. Он приехал около 7 вечера. Гость и хозяин устроились с выпивкой в библиотеке. Энгел счел, что Джозеф заметно постарел; тот кашлял. Но, несмотря на все это и внешнюю любезность, Энгел рвался в бой. Джозеф принял вызов.
В то время, когда секретные переговоры о признании вины потерпели крах, внимание Уолл-стрит было приковано не к ним, а к наиболее крупной и ожесточенной битве за контроль над компанией, имевшей место в 80-е годы, – завоеванию гиганта RJR Nabisco Крейвисом и KKR стоимостью 25 млрд. долларов. Поскольку осуществление сделки стало бы своего рода рогом изобилия, из которого на ее участников посыпались бы многомиллионные гонорары, практически все основные фирмы на Уолл-стрит вступили в борьбу, образовав три группы. В первую вошли Shearson Lehman Brothers (Линда Робинсон, в это время деловито маневрировала за кулисами) и Salomon Brothers, во вторую – Goldman, Sachs и First Boston, а в третью, на стороне KKR, – Wasserstein Perella&Co., Morgan Stanley и Drexel.