ГОДА МАЛХИРН ПОЛУЧИЛ

Нажим, оказываемый на Тернера с целью удержать его от подлинного сотрудничества, весьма наглядно характеризует шутка, облетевшая Drexel сразу после того, как стало известно, что Тернер, возможно, дает показания обвинению: «Кому в Drexel платят больше всех? Слуге Тернера, пробующему блюда перед подачей на стол»[87].
В исправительном центре Малхирн радовался своему высокому росту и массивному телосложению, равно как и былым занятиям в тренажерном зале вместе со Спрингстином. Его окружали закоренелые преступники, среди которых были члены нью-йоркских банд «Уэстиз» и «Монсанто». Все камеры были уже заняты, и ему приходилось спать в коридоре на раскладушке, что причиняло ему наибольший дискомфорт. Каждое утро, кроме воскресных, его будили в 5.30 для мытья, а затем вместе с другими заключенными помещали в так называемую комнату ожидания, где он находился до тех пор, пока не наступало время для явки в суд – обычно около 9.30 или 10. Малхирн возобновил прием лекарства, его депрессия пошла на убыль, и он завоевал расположение многих заключенных, с которыми встречался в комнате ожидания, часто играя с ними в карты или просто болтая, чтобы скоротать время. Вскоре он стал любимцем Энтони «Толстяка Тони» Салерно, которого считали главарем местной мафии, и завязал знакомство с Мушулу Шакуром – самозваным революционером и подсудимым по делу об ограблении. Малхирн часами внимательно слушал радикальные левацкие политические теории Шакура и его утверждения, что на украденные деньги он кормил бедняков. Малхирн сказал Шакуру, что восхищен его самоотверженностью.
Даже если учесть, что действующими лицами скандальной эпопеи являлись респектабельные «белые воротнички», всплеск насилия, вероятно, был неизбежен. Поставленные на карту деньги и власть были огромны; многие при иных обстоятельствах убивали или были убиты и за меньшее. Сигел боялся, что Боски организует его убийство, Боски со страхом ожидал того же от Милкена, а теперь Малхирн действительно отправился на охоту за Боски.
«Это делалось для уклонения от уплаты налогов?» – продолжил Дунай. Тут Джонс определенно испытала замешательство.
В ходе допросов Сигела Картушелло обратил внимание на разговор, который, как вспомнил Сигел, состоялся у него с Фрименом во время сделки со Storer. Фримен заверил Сигела, что Coniston Partners накапливает акции и «всерьез» готовится к форсированию какой-то крупной сделки. Сигел спросил Фримена, откуда ему это известно. «Я очень хорошо знаю тех, кто покупает акции для Coniston», – ответил Фримен.
С остальными звонками Ливайну повезло меньше. Он дважды звонил Боски. В первый раз Боски, казалось, был озабочен, но ничего не подтвердил. «Мне жаль твою семью, – сказал он. – Меня беспокоит твое психическое состояние. Запомни, все пройдет». Во второй раз Боски повесил трубку, как только Ливайн представился, сказав, что им не о чем говорить. Соколоу и Рейч тоже почти сразу же вешали трубку. Но эти звонки сделали свое дело: они оповестили подозреваемых о том, что их имена, вероятно, известны правоохранительным органам.
Решимость помощников федерального прокурора довести дело до суда объяснялась не только соображениями профессиональной этики. И тот, и другой были уверены, что дело имеет неплохие шансы на успех и может быть выиграно без особых затруднений. Они считали, что из Сигела получится превосходный, заслуживающий доверия свидетель обвинения. Они располагали обильными подтверждениями его заявлений в объемистых отчетах о сделках, изъятых из офисов Kidder, Peabody и Goldman, Sachs. Но у них не было надежного подкрепляющего свидетеля. Ни один прокурор не обрадуется перспективе выйти на процесс с единственным свидетелем, особенно с таким, который совсем недавно признал себя виновным в тяжких уголовных преступлениях.
Увидев стольких адвокатов, служащие Боски поняли, что произошло нечто ужасное. Боски начал читать заранее подготовленный текст заявления. Боски сказал, что последние несколько недель, когда он не мог ничего обсуждать с сослуживцами и избегал любых контактов с ними, были для него «очень непростыми». Он предупредил их, что то, что они услышат, не должно покидать пределов комнаты до 4 часов и что до 4. 15 им не разрешается никуда звонить. Он сделал паузу, глубоко вздохнул и продолжил чтение. Он сказал, что в 4 часа будет объявлено об урегулирующем соглашении, заключенном им с КЦББ, согласно которому он обязуется вернуть государству 100 млн. долларов, и о достигнутой им договоренности с прокуратурой о признании себя виновным по одному пункту – в сговоре о мошенничестве с ценными бумагами.
Когда Мурадян, Рейд Нэгл и остальные члены делегации от даунтауна вошли в большой конференц-зал на 34-м этаже, в комнате уже было полно других служащих Боски. Царившая в ней атмосфера отнюдь не свидетельствовала о надвигающемся крахе. Напротив, Давидофф, главный трейдер и член совета менеджеров Боски, шутил и в какой-то момент выдал оптимистичный прогноз: Мы получим дополнительную премию. Я знаю, этот год был для нас удачным, и нам достались все новые деньги Drexel».
Ливайн прибыл в Нассау во время уик-энда Дня труда 1985 года. Уравновешенный и самоуверенный, он быстро овладел ситуацией, принизив КЦББ в глазах Майера и Плечера, назвав ее некомпетентной. Он сказал банкирам, что до тех пор, пока они будут выполнять его указания, беспокоиться не о чем.
Линч был поражен, но, оставаясь, как обычно, внешне бесстрастным, не выказал никаких эмоций, даже не взглянув на Старка.
Даже после одобрения урегулирующего соглашения Шэд, казалось, не верил, что Боски у них в руках. Он чуть ли не каждый день изводил Линча опасениями насчет того, что КЦББ не получит своих 100 млн. долларов. «Я уверен, что Айвен собирается покинуть страну, – заявлял Шэд. – Он может сбежать в любое время. Что его удерживает? Что, если мы не получим наших денег? Мы должны заставить его заплатить немедленно. Мы можем заморозить его активы».
«Я ничего не делал», – гневно выпалил Малхирн. Прежде он неизменно утверждал, что он всего лишь оказал Боски несколько услуг.
Сигел посмотрел на Джозефа, глаза его наполнились слезами. «Ни разу», – ответил он. Ему посоветовали при необходимости лгать, чтобы его не заподозрили в сотрудничестве с властями.
Картушелло, Кэрролла и других сотрудников прокуратуры, работавших с делами Милкена, Фримена и Princeton-Newport, терзали дурные предчувствия. Дело Princeton-Newport, успешное производство по которому могло в итоге вынудить Ригана, Ньюберга и других обвиняемых капитулировать и сотрудничать, до сих пор не было передано в суд. Это означало, что прорыв в следствии по делу Фримена пока невозможен. Но что касается дела Милкена, то Кэрролл решил вновь обратиться к лагерю последнего, несмотря на то, что его представители по-прежнему держались на публике откровенно вызывающе. Он позвонил Литту в Williams&Connolly и начал предварительные переговоры, к которым, что его приятно удивило, вскоре присоединился Лаймен. Это значило, что Милкен – возможно, в первый раз – относится к переговорам серьезно.
Милкен, который прежде не проявлял особого интереса к проблемам защиты гражданских прав, устроил в Лос-Анджелесе вечеринку для группы чернокожих учащихся неполной средней школы. «Я хотел бы познакомить вас с моим близким другом», – сказал Милкен, и в зал вошел Джесси Джексон. На одной из конференций в Нью-Йорке Джексон и председатель правления Warner (и клиент Лаймена) Стив Росс пели Милкену дифирамбы. Были организованы фотосъемки с детьми-инвалидами и детьми из малоимущих семей, в большинстве своем неграми и латиноамериканцами. Робинсон даже наняла чернокожую специалистку по связям с общественностью Мэри Хелен Томпсон – бывшего пресс-секретаря члена палаты представителей от штата Огайо Луиса Стокса. В рамках промилкеновской «пиар»-кампании Томпсон выступила на закрытом заседании черных конгрессменов. Милкена чествовали на собрании Общества ста черных – национальной организации преуспевающих негров, в которую входил СаттоГГ.
В январе прошлого года Малхирн получил связанную с показаниями Боски судебную повестку, в которой недвусмысленно говорилось о серии парковочных махинаций, начиная с парковки акций Unocal, которую Малхирн проделал для Боски в 1985 году. «Ну и что?» – была реакция Малхирна. Кому какое дело до нескольких оказанных им услуг? Он, несомненно, не считал это преступлением.
Пейзер также вспомнил один изобличающий Милкена разговор. «Что ты делаешь?» – однажды спросил его Милкен, когда он копался в ящиках своего картотечного шкафа. «Собираю документы для предъявления по повестке», – ответил Пейзер. Далее Пейзер увидел, как Милкен выдвинул ящики собственного картотечного шкафа. Они были пусты. «Нет документов – нечего предъявлять», – сказал Милкен. Пейзер не передал адвокатам Drexel большинство компрометирующих материалов, но и не уничтожил их. Теперь он мог представить их обвинителям.
Было даже еще более существенное обстоятельство. Когда Рубину и Педовицу представилась возможность прочесть ордер более внимательно, они быстро нашли в нем изъян. В той части подписанного Дунаном аффидевита, где описывалась ситуация с Unocal, была неточность: там говорилось, что Фримен передал КИ-1 информацию по Unocal в апреле, а не в мае, когда имели место подозрительные сделки.
Фишбейн и Эндрюс немедленно прилетели в Калифорнию на встречу с Далом. Оба адвоката опасались возможного разоблачения их клиента. Они предполагали, что тесно связанный с Милкеном Спигел из Columbia Savings также находится под следствием, и боялись, что тот пойдет против Дала, дав уличающие его показания в рамках сделки о признании вины, прежде чем Дал сам заключит то или иное соглашение с обвинением. Дал не верил, что Спигел будет его выгораживать.
«Действуйте, – сказал Сигел. – Я хочу во всем этом разобраться».
Но эйфория длилась недолго. «В Берлине устраивались вечеринки в самом конце войны, не так ли?» – спросил один вице-президент Drexel по окончании торжества. Когда наутро некоторые должностные лица Drexel еще мучались похмельем, Кёрнину позвонили из федеральной прокуратуры для, как было сказано, «проверки здравомыслия». Кёрнин и Кэрролл сошлись на том, что возможен дальнейший компромисс. Вечером они слегка сократили разрыв: было решено, что от Drexel не потребуется признавать вину Милкена; ей будет разрешено заявить, что она «не может опровергнуть» обвинения, выдвинутые против него и ее самой; ей не придется отказываться от права своих адвокатов не разглашать информацию, полученную от клиента. Но от фирмы требовалось сотрудничать против Милкена, признать себя виновной в шести преступлениях, включая многочисленные правонарушения, связанные с Боски, и уплатить 650 млн. долларов. И в одном, последнем пункте обвинение оставалось непреклонным: фирме не разрешат выплатить Майклу и Лоуэллу Милкенам их премиальные, и либо братья уйдут из фирмы по собственному желанию, либо их уволят.
В конце концов все предполагаемые адвокаты прошли собеседование с Сэндлером, чья фанатичная преданность Милкену являлась дополнительной гарантией привлечения юристов, предпочитавших борьбу заключению полюбовных соглашений.
Ливайн признал, что тому или иному юристу КЦББ может показаться невероятным, что кто-то, обладая такой квалификацией и столь ограниченным опытом работы с ценными бумагами, как Майер, мог оказаться настолько проницательным, чтобы неоднократно и точно распознавать мишени поглощений до публичных объявлений. Но Майеру следовало настаивать, что все было именно так. Майер должен был убедить следователя в том, что на эти компании как на вероятные мишени поглощений его навели собственные исследования. Ливайн заверил Майера, что снабдит его соответствующими исследовательскими материалами, которые ему в этом помогут. Нужно было непременно отвести любые подозрения, что инициатором торговли акциями на самом деле являлся клиент Bank Leu. Сам же Майер как банковский служащий не мог по закону считаться инсайдером.
К лету 1988 года Брак закончила рукопись. В соответствии с соглашением, ранее заключенным с репортершей, Джозефу разрешалось ее прочесть и прокомментировать изложенные в ней факты, но запрещалось снимать с нее копии. Приступив к чтению, он сразу же понял, что выход книги сулит большие неприятности. Озаглавленная «Бал хищников: рейдеры, вооруженные бросовыми облигациями, и человек, который их финансировал», она являлась результатом кропотливого и трезвого изучения Drexel, Милкена и ряда их клиентов, исследованием, проливающим свет на самые основы созданной Милкеном империи бросовых облигаций.
«Деннис, заткнись, замолчи. Тебе нужен адвокат», – посоветовал Кей.
При обсуждении того, что обвинители собирались инкриминировать Сигелу, не обошлось без яблока раздора. Им стала сумма наличных, которую Сигел фактически получил от Боски: Сигел утверждал, что речь идет не более чем о 700 000 долларов, а Боски настаивал на 800 000. Обвинителей эта нестыковка откровенно раздражала. Они не желали публичных пересудов о том, что один из двух главных свидетелей обвинения лжет, и уговаривали Сигела согласиться с версией Боски, которую хотели включить в пресс-релиз. Сигел на все их увещевания отвечал категорическим отказом. Он подозревал, что причиной расхождения является воровство курьеров, но это была не его забота. Он получил 700 000 и не собирался брать на себя ни цента больше, сколько бы на него ни давили. Прожив годы во лжи, он не намеревался лгать снова. Обвинение отступилось.
Сигел не смог ей ответить. Он дал волю накопившимся за день напряжению и страданию. Босс и секретарша плакали вместе.
Педовиц сказал, что он уже переговорил со своими партнерами и вынужден сообщить, что Wachtell, Lipton не может представлять интересы Сигела, поскольку фирма в свое время представляла слишком многих клиентов в сделках, в связи с которыми против него могут выдвинуть обвинение. Педовиц, однако, заметил, что может помочь Сигелу найти другого адвоката по уголовным делам. «Одни адвокаты противостоят обвинению, другие с ним сотрудничают, – сказал он. – Какого бы вы предпочли?» Сигел ответил, что примет решение только после разговора с женой.
Несмотря на продолжающуюся рисовку для публики, Милкен признал свое поражение. Он хотел избежать угрозы еще одного судебного процесса и сохранить за собой как можно большую часть своего состояния. До сих пор ему удавалось скрывать истинную величину своего богатства, однако ранее Cravath предусмотрительно заявила официальное ходатайство о принуждении Милкена к раскрытию размера персональных активов. В январе 1992 года, еще до вынесения судом постановления по ходатайству, Бойес встретился с еще одним партнером в Paul, Weiss Марком Белником и достал желтый блокнот Бойес бегло написал ряд цифр на общую сумму около 1,3 млрд. долларов. «Думаю, для урегулирования этого хватит», – сказал Бойес. «Я тоже так думаю», – ответил Белник. В этой спокойной, почти небрежной манере была решена финансовая судьба Милкена.
Участником сговора, попросившим Джеффриса манипулировать ценой акций Firemans Fund, был не кто иной, как Сэнди Льюис – арбитражер, который познакомил Малхирна с Боски в «Кафе де артист» до своей ссоры с последним. Горя желанием отомстить, Льюис все лето буквально преследовал Гэри Линча, убеждая его провести расследование деятельности Боски. Его желание исполнилось, и Боски был практически разорен, но последним посмеялся все же Боски. Льюис, который при каждом удобном случае выставлял себя главным поборником этического поведения на Уолл-стрит, горячо отрицал свою вину. Ему мало кто верил. Его все больше высмеивали за лицемерие. Все говорило за то, что его карьере на Уолл-стрит скоро придет конец.
«Слишком поздно, Деннис, – взмолился он. – Неужели тебе это не понятно? Все кончено».
По мере того как сотрудники Милкена один за другим Переходили на сторону обвинения, его охватывала горечь и ощущение предательства. Он делался все более мрачным. И хотя в беседах с окружающими он не говорил напрямую о сотрудничестве Дала или Пейзера с прокуратурой, он придирался почти ко всем, с кем имел дело. Когда в конце сентября 1988 года Дал, находясь в Нью-Йорке, собирался лететь обратно в Лос-Анджелес, ему в гостиничный номер позвонил Милкен. Милкен сказал, что он в Вашингтоне, и предложил Далу вернуться в Лос-Анджелес на его собственном самолете. Думая, что это, вероятно, означает своего рода примирение, Дал согласился.
Был еще один фактор, игравший немаловажную роль: зависимость плюс обязательства. Некоторые из отобранных в итоге адвокатов получили в прошлом так много работы от Williams&Connol ly, Paul, Weiss или Cahill Gordon, что могли в рамках своей профессиональной ответственности сотрудничать с адвокатами Милкена и Drexel, а те могли без опаски делиться с ними информацией. Марк Померанц представлял одного из помощников Милкена; он и Литт прежде служили в канцелярии Верховного суда. Джек Оспиц представлял другого свидетеля по делу Милкена; ранее он был младшим сотрудником в Paul, Weiss. Сеймур Глэнзер представлял Тернера; было время, когда Лаймен часто передавал ему дела. Список такого рода примеров можно долго продолжать.
«Мы занимаемся тем, что, возможно, станет важнейшим делом нашей жизни, – сказал он. – Мы должны сражаться до победного конца».
Заверяя KRR в доведении финансирования до конца, Джозеф кривил душой: он пришел к выводу, что на самом деле Drexel не переживет предъявления уголовных обвинений, не говоря уже о длительном и дискредитирующем судебном процессе. Вскоре после поездки на машине с Кёрнином он провел серию совещаний с членами правления и высшим руководством Drexel. He развивая свою мысль и не вдаваясь в детали, он сообщил им, что больше не верит в невиновность Милкена.
Дунай был раздосадован. Он сразу понял, что Тейбор тоже устроил прослушивание разговора. Тейбор раскусил Сигела.
В пятницу, после тикерного сообщения о Боски, Кэрри Молташ заказал авиабилет до Лос-Анджелеса и поехал в аэропорт имени Кеннеди. На следующий день он встретился с Милкеном.
Ливайн уважительно согласился. «С другой стороны, я думаю, вам не следует ограничивать анализ данного явления деятельностью корпораций», – сказал он. Он даже порекомендовал КЦББ исследовать торговлю акциями Nabisco и General Foods, большими количествами которых он сам в известный период торговал, используя внутреннюю информацию.
В одну из пятниц декабря Малхирн не пришел на работу. Его коллеги, наведя справки, узнали, что он в обычное время вылетел на своем вертолете в Нью-Йорк и был доставлен на вертолетную площадку в Бэттери-парке в нижней части Манхэттена. Оттуда он, судя по всему, отбыл в неизвестном направлении.
«Я должен беспокоиться?» – тревожно спросил Секола.
Лаймен призвал к милосердию. «Он изгой, – сказал Лаймен о Ливайне, – прокаженный, подобных которому я не знаю. Имя Денниса Ливайна всегда будут вспоминать, ваша честь, как синоним этого преступления». Сам Ливайн, одетый в серый, консервативного покроя костюм в тонкую полоску, безжизненным голосом прочел заявление: «Я никогда больше не нарушу закон… Это послужит мне хорошим уроком… Я искренне раскаиваюсь в содеянном и осознаю всю глубину моего позора». Не обошлось и без слов благодарности в адрес семьи. «Их любовь и поддержка помогли мне выстоять в этот очень непростой период моей жизни», – сказал он.
Даже после одобрения урегулирующего соглашения Шэд, казалось, не верил, что Боски у них в руках. Он чуть ли не каждый день изводил Линча опасениями насчет того, что КЦББ не получит своих 100 млн. долларов. «Я уверен, что Айвен собирается покинуть страну, – заявлял Шэд. – Он может сбежать в любое время. Что его удерживает? Что, если мы не получим наших денег? Мы должны заставить его заплатить немедленно. Мы можем заморозить его активы».
Когда при встрече с Карберри Мурадян сказал, что явился с пустыми руками, Карберри сообщил, что федеральный прокурор хочет от него признания вины в одном уголовном преступлении. Мурадяна это взбесило.
«Мы не даем такую информацию», – ответил клерк.
КИ– 1, конечно же, был Сигел. Рано утром в четверг ему домой позвонил Дунай. «Сегодня на работе не появляйтесь, – приказал Дунай. – Поезжайте прямо в офис Джеда [Ракоффа]». По дороге в даунтаун Сигел понял, что от него потребуют сделать заявление о признании вины. Заключив сделку с обвинением, он знал, что ему придется признать себя виновным тогда, когда власти от него этого потребуют; он не мог «лезть со своим уставом в чужой монастырь», выбирая дату заявления.
Тучный Харви Питт грузно уселся на банкетку в холле «Поло» нью-йоркского отеля «Уэстбери». Бородатый, слегка растрепанный 40-летний адвокат разительно отличался от рослого, худощавого, ухоженного Фресса, который остановился в отеле, прилетев в Нью-Йорк для личной встречи с Питтом. Фресс впервые позвонил Питту сразу после встречи с Ливайном в уик-энд Дня труда.
Сигел без труда продал дом в Коннектикуте (за 3,5 млн.) и квартиру в Нью-Йорке, которую купил первый же человек, ее осмотревший (за 1,5 млн.). Почти всю выручку «съели» недвижимость во Флориде, налоги и гонорары адвокатов. О том, что Сигелы переезжают во Флориду, не знал никто, но то обстоятельство, что они продали дом, навело соседей на мысль, что Сигел и Джейн Дей разводятся. Когда один сосед Сигела позвонил ему и бодро осведомился, не собирается ли тот продавать свой водный мотоцикл, Сигел пришел в ярость.
В то лето длительное «изгнание» Мартина Сигела наконец завершилось: в июне он вновь явился в Манхэттенский федеральный суд, на сей раз для вынесения приговора. Значительную часть тех десяти месяцев, что прошли с момента заявления Фримена о признании вины, обвинители потратили на взаимные пререкания о том, могут ли они представить доказательства других правонарушений Фримена на слушании на предмет вынесения ему приговора. В конце концов, несмотря на то, что процедуры такого рода – не редкость, судья, которому было поручено дело Фримена, положил конец дискуссии, отвергнув эту идею. Вынося постановление, он аргументировал свою позицию тем, что в ответ адвокаты Фримена скорее всего заставят суд выслушивать стольких свидетелей защиты, что слушание может затянуться на долгие месяцы.
В январе прошлого года Малхирн получил связанную с показаниями Боски судебную повестку, в которой недвусмысленно говорилось о серии парковочных махинаций, начиная с парковки акций Unocal, которую Малхирн проделал для Боски в 1985 году. «Ну и что?» – была реакция Малхирна. Кому какое дело до нескольких оказанных им услуг? Он, несомненно, не считал это преступлением.
Той осенью Крейг Когат, работавший в одном офисе с Ричардом Сэндлером, испытывал все большее беспокойство в связи с выплатами ряду руководимых Милкеном товариществ, которые он должен был произвести. Особенно его тревожила компания MacPherson Partners. Милкен организовал это товарищество, чтобы держать варранты на покупку акций Storer, что являлось частью сделки с вынужденным выкупом, принесшей, как известно, весьма ощутимый доход Сигелу, Фримену, KKR, Милкену и Drexel.
«Сомневаюсь», – саркастически произнес Билл. Сигел повесил трубку.
Дунай, прослушивавший разговор с параллельного телефона, услышал, как Сигел положил трубку; затем раздался еще один характерный щелчок – трубку положил Тейбор. Но связь не прервалась. Дунай услышал мужской голос в квартире Тейбора. «Теперь можно класть?» – спросил голос.
Одной из проблем внутри Drexel оставались разногласия на почве отношения к Милкену. Дабы удержать ведущих сотрудников, Джозеф продолжал покупать их преданность щедрыми премиальными. Он гарантировал, что в 1989 году, независимо от прибыльности фирмы, каждый ее служащий получит денежное вознаграждение, составляющее по меньшей мере 75% от полученного в 1988 году. Блэку, к примеру, причиталось 20, а Кисейку – 11 млн. долларов. Киссик возглавил бывшую империю Милкена, а Блэк стал сопредседателем отдела корпоративных финансов. Они перестали быть членами внутрифирменного комитета по развитию андеррайтинга – группы оценки качества потенциальных сделок – и были заменены молодыми сотрудниками, которым скудость опыта и реальных заслуг не позволяла подвергать сомнению доводы старших управленцев, независимо от того, насколько рискованными им казались те или иные сделки. Это был готовый рецепт катастрофы.
Примерно тогда же, в сентябре 1988 года, Фред Джозеф приехал в Беверли-Хиллз на ежегодный ужин для высшего руководства фирмы. Среди гостей был Милкен и почти вся верхушка калифорнийского офиса. Выражая благодарность высокодоходному отделу, Джозеф зачитал имена трейдеров, чьи достижения укрепили фирму в том непростом для нее году. Джозефу никогда не нравился Дал, и недавнее предупреждение адвокатов о том, что Дал, возможно, пойдет на сотрудничество с обвинением, еще больше усилило его неприязнь. Джозеф не смог заставить себя похвалить его. В списке отличившихся, оглашенном Джозефом, Дала не было.
Бэрд и Картушелло решили, что воспользоваться полученными от Хейла сведениями нужно как можно быстрее – пока не стало известно, что он защищен судебным иммунитетом и дал показания. К счастью, Хейл из-за своего увольнения был отдален от бывших коллег, поэтому риск того, что он сам расскажет кому-то из них о своем сотрудничестве с властями, был невелик. Информация, однако, могла просочиться через его адвоката. В наибольшей степени обвинителей волновала судьба пленок. Хейл полагал, что их обычно уничтожают через каждые полгода; стань в фирме известно о сделанных им разоблачениях, эта процедура, возможно, была бы проделана безотлагательно.
Молташ, как и Ньюберг, «засветился» на пленках. В связи с этим он решительно заявил, что привлекать его не за что, ибо он всего лишь временно заменял Ньюберга в тот день, когда были записаны звонки; но никто не думал, что обвинители сочтут это убедительным. И действительно, всего за день до решения большого жюри Молташа известили, что он попал в число обвиняемых.
В то время, когда секретные переговоры о признании вины потерпели крах, внимание Уолл-стрит было приковано не к ним, а к наиболее крупной и ожесточенной битве за контроль над компанией, имевшей место в 80-е годы, – завоеванию гиганта RJR Nabisco Крейвисом и KKR стоимостью 25 млрд. долларов. Поскольку осуществление сделки стало бы своего рода рогом изобилия, из которого на ее участников посыпались бы многомиллионные гонорары, практически все основные фирмы на Уолл-стрит вступили в борьбу, образовав три группы. В первую вошли Shearson Lehman Brothers (Линда Робинсон, в это время деловито маневрировала за кулисами) и Salomon Brothers, во вторую – Goldman, Sachs и First Boston, а в третью, на стороне KKR, – Wasserstein Perella&Co., Morgan Stanley и Drexel.
В какой-то момент Одри Стросс, партнер Ракоффа в деле, предостерегла Сигела от необоснованных надежд. «Марти, вчера вы были чересчур пессимистичны, – сказала она. – Сегодня вы излишне оптимистичны».
Спустя несколько минут он увидел, что секретарша вернулась. Она была встревожена. «Они хотят видеть вас прямо сейчас, – сообщила она. – Они говорят, что это не может подождать». Уигтон счел подобную настойчивость выходящей далеко за рамки приличия, однако решил выйти и выяснить, в чем дело.
Это означало, что ему грозит обвинение по двум пунктам: в подпольных сделках с Princeton-Newport и в махинациях с Милкеном и Боски. Молташ, которого обвинители не зря считали одним из самых нестойких людей в окружении Милкена, уже колебался. Ранее в том году он явился в офис вашингтонского адвоката Рейда Уэйнгартена и изъявил желание нанять его вместо Чарльза Стилмена – адвоката, приглашенного им по совету команды защиты Милкена. Молташ выразил обеспокоенность тем, что Стилмен слишком близок к Милкену. Уэйнгартен попытался его отговорить. Он сказал, что знает Стилмена как выдающегося юриста, однако Молташ упорно стоял на своем: «Мне нужен независимый адвокат».
Поскольку ведомство Джулиани пока бездействовало, Джозеф и его адвокаты усилили свои попытки отговорить сотрудников прокуратуры от предъявления фирме уголовных обвинений. Однажды вечером, около 8.30, на исходе напряженного заседания, в течение которого Джозеф и Кёрнин пытались убедить Бэрда в том, что обвинения КЦББ беспочвенны, Бэрд прервал их. «Вы просили представить вам доказательства правонарушений, – сказал Бэрд. – Думаю, мы готовы вам кое-что продемонстрировать».
По крайней мере, в двух отношениях расчет Джозефа оправдался: Drexel выдержала первый удар признания вины, и никто из наиболее ценных сотрудников фирмы не уволился. Аккерману предложили место в совете директоров, он присоединился к Кисейку и Блэку, и эта троица занялась все еще не завершенной сделкой по продаже облигаций для финансирования выкупа RJR. Сделка с RJR по-прежнему означала для Drexel тест на выживание, но уже без Милкена в ее рядах. 18 января в Сан-Диего состоялась первая презентация для инвесторов в рамках «гастрольного турне» Drexel по США; позднее сотни потенциальных покупателей заполонили бальный зал отеля «Хелмсли пэлис» в Нью-Йорке, где прошла презентация с завтраком. К концу января у ликующих сейлсменов Drexel были все основания называть размещение облигаций сенсационным успехом. Фирма приняла так много заявок – более чем на 5 млрд. долларов, – что объем размещения пришлось увеличить. Drexel заработала свыше 250 млн. долларов в качестве вознаграждения и, как в старые добрые времена, совершенно не допустила к размещению Merrill Lynch.
В январе прошлого года Малхирн получил связанную с показаниями Боски судебную повестку, в которой недвусмысленно говорилось о серии парковочных махинаций, начиная с парковки акций Unocal, которую Малхирн проделал для Боски в 1985 году. «Ну и что?» – была реакция Малхирна. Кому какое дело до нескольких оказанных им услуг? Он, несомненно, не считал это преступлением.
Доверять Милкену у Дала тоже не было оснований, и вот почему. Когда Дал и его новые адвокаты наконец изучили присланную ему повестку, их удивило, что в ней не упомянуты сделки, совершенные Далом для Columbia Savings. Напротив, она охватывала серию сделок с обыкновенными акциями для Боски, отраженных в учетных записях Дала, – сделок, являвшихся частью покрытия задолженности, кульминацией которого стала выплата 5,3 млн. долларов. Дал не помнил, чтобы он когда-нибудь проводил такие сделки, и считал само их присутствие в своих отчетах нелепостью, потому что для Боски он торговал только облигациями и никогда – обыкновенными акциями. Последнее было личной прерогативой Милкена.
Уильямс настаивал на том, что он должен быть ведущим адвокатом, и Милкен согласился. Лаймену и Флюменбауму предстояло работать с ним в тесном сотрудничестве. За утрату пальмы первенства Лаймена и его фирму ожидала изрядная финансовая компенсация: Paul, Weiss обеспечивала большую часть людских ресурсов для работы с объемистыми, отнимающими много времени и зачастую шаблонными запросами КЦББ. Уильямс с самого начала заявил: «Я для КЦББ палец о палец не ударю». Для работы над делом он привлек всего нескольких адвокатов из Williams&Connolly. Это был его стиль.
Партнер Уильямса Литт был удивлен тем, что Милкен обратился в Williams&Connolly. Литт который прежде работал в Манхэттенской федеральной окружной прокуратуре, был лично знаком с Карберри и ранее позвонил ему, чтобы поздравить его с удачей с Боски. Потом, в воскресенье, последовавшее за той пятницей, когда было объявлено о крахе Боски, позвонил Уильямс. «Мы представляем интересы Милкена», – угрюмо произнес Уильямс. Затем Карберри позвонил Литт, который извинился за свой предыдущий звонок, сказав, что понятия не имел, что Williams&Connolly окажется вовлеченной в расследование.
«Срал я на это поле», – злобно произнес Малхирн.
Поисками работы Карберри пока что не занимался. Его пугала сама мысль о том, что ему придется предлагать себя организациям нового для себя профиля. Важнее всего, однако, было то, что коллегам Карберри не хотелось верить, что он отойдет от расследования дела Милкена. Он участвовал в мероприятии по обеспечению законности, способном в перспективе изменить фундаментальные принципы функционирования Уолл-стрит и финансовых рынков страны на поколения вперед. Милкен находился на вершине пирамиды следствия, являясь вероятной кульминацией всего, что Карберри привел в движение, добившись от Ливайна согласия сотрудничать. И теперь он умывает руки?
Секола помолчал. «Вы могли бы сказать часть правды», – сказал он.
В тот же день Питер Соннентал, один из членов следственной комиссии КЦББ, вошел в огромный, отделанный в стиле «арт-деко» вестибюль «Уолдорф-Астории». Быстро пройдя через шумный вестибюль, он остановился у регистрационной стойки.
Не располагавший к себе, но энергичный Сэндлер, которого трейдеры и сейлсмены Drexel обычно презрительно называли «адвокатом по недвижимости» и не принимали в расчет, стал вдруг важнейшей фигурой в окружении Милкена. Поддерживая постоянный контакт с потенциальными свидетелями и другими адвокатами, он являлся основным источником информации о ходе расследования. Он уходил с головой в факты по делу точнее, в те из них, что выгодно дополняли заявления Милкена о своей невиновности. Он почти не расставался с Милкеном, сопровождая его чуть ли не повсюду. Конференц-зал Сэндлера стал своего рода оазисом, где Милкен проводил все больше и больше времени, когда не сидел за рабочим столом. Сэндлер, помимо того, осуществлял надзор за переделкой одной из комнат на втором этаже офиса в Беверли-Хиллз в новый конференц-зал. Эта звуконепроницаемая комната, прозванная мертвой зоной», еженедельно проверялась на наличие подслушивающих устройств и использовалась для совещаний по выработке стратегии защиты.
Арбитражеры, которые на заемные средства открыли крупные позиции в ценных бумагах компаний-мишеней, понесли особенно большие убытки и обвиняли в этом власти. В их среде укоренилось мнение, что власти, разрешив Боски ликвидировать основную часть его позиций до публичного заявления, тем самым помогли ему осуществить крупнейший акт инсайдерской торговли за всю его карьеру. Данное воззрение распространялось в крепко спаянном содружестве арбитражеров со сверхъестественной быстротой.
Несмотря на то, что посетителей в кафе почти не было, Боски спустился с Мурадяном на нижний этаж и выбрал отдаленную кабинку. Понизив голос до еле слышного шепота, он сказал Мурадяну, что об их разговоре не должна знать ни одна живая душа. Мурадян в знак согласия кивнул головой.
Сигел посмотрел на Джозефа, глаза его наполнились слезами. «Ни разу», – ответил он. Ему посоветовали при необходимости лгать, чтобы его не заподозрили в сотрудничестве с властями.
«Боже мой», – произнес Тед Ливайн, когда узнал, что Боски стал объектом расследования. Он тоже прервал свой отпуск и вернулся в Вашингтон.
«Гениальность» Милкена заключалась, видимо, лишь в том, что он, сыграв на людской непредусмотрительности, заставил поверить в свою доктрину высоких прибылей при малом риске очень многих. Как сказал в 1991 году в интервью «Уолл-стрит джорнэл» Дэвид Шайбер, управляющий портфелем бросовых облигаций в Far West Financial Services и крупный клиент Милкена, «некоторые люди верили всему, что говорил Майк Милкен». Но, как оказалось, «держатели облигаций получили весь возможный риск и очень мало прибыли».
Кей назвал Флома, Липтона и Артура Лаймена (из Paul, Weiss, Rifkind, Wharton&Garrison), которых знал по работе над поглощениями. Как только Ливайн положил трубку, Кей позвонил Джозефу. «Деннис говорит, что все это недоразумение», – сказал он.
На выработку последних деталей сделки о признании вины ушло несколько дней, но в конце концов соглашение было утверждено, о чем стало известно перед самым Рождеством. В каких именно преступлениях признается Drexel и что в связи с соглашением ожидает Милкена в обозримом будущем, не сообщалось. Но ключевая уступка, с трудом добытая прокуратурой, была предана огласке: Drexel признала, что она будет сотрудничать с обвинением в продолжающемся расследовании. Что это означало для Милкена, было очевидным. Как заметил в интервью «Уолл-стрит джорнэл» Алан Бромберг, профессор права Южного методистского университета, специализирующийся на законах о ценных бумагах: «Это очень искусное ведение дела под руководством Джулиани. Это классический пример оказания нажима на одного обвиняемого для получения уличающей информации о других, более важных».
Был еще один фактор, игравший немаловажную роль: зависимость плюс обязательства. Некоторые из отобранных в итоге адвокатов получили в прошлом так много работы от Williams&Connol ly, Paul, Weiss или Cahill Gordon, что могли в рамках своей профессиональной ответственности сотрудничать с адвокатами Милкена и Drexel, а те могли без опаски делиться с ними информацией. Марк Померанц представлял одного из помощников Милкена; он и Литт прежде служили в канцелярии Верховного суда. Джек Оспиц представлял другого свидетеля по делу Милкена; ранее он был младшим сотрудником в Paul, Weiss. Сеймур Глэнзер представлял Тернера; было время, когда Лаймен часто передавал ему дела. Список такого рода примеров можно долго продолжать.