ЗНАМЕНИТЫЙ АНГЛИЙСКИЙ ЮРИСТ

«Послушай, Джим, все будет хорошо, – сказал Уильямс своим гортанным голосом. – Все, что от нас требуется, – это держаться вместе и биться с этими засранцами. Эти государственные обвинители нам в подметки не годятся». Уильямс продолжал в том же духе, пересыпая свои замечания непристойностями. Он и Литт заверили Дала, что тот не является непосредственным объектом, «мишенью» расследования; он, по их словам, был всего лишь безучастным наблюдателем, потенциальным свидетелем, способным дать показания против Милкена. «Мы победим этих сукиных детей, – сказал Уильямс, – но нам придется забрасывать их говном, не выходя из укрытия».
История человечества, однако, дает мало поводов для оптимизма. Еще в 1602 году знаменитый английский юрист сэр Эдвард Кок писал, что «в наши дни обман и мошенничество более обыденны, нежели в былые времена». Уолл-стрит оказалась исключительно восприимчивой к той взлелеянной Милкеном, Боски и их союзниками точке зрения, что вознаграждение не обязательно сопряжено с риском. Возможно, никто и никогда больше не подчинит себе финансовый мир, как это сделал Милкен с его бросовыми облигациями. Но не приходится сомневаться, что те или иные разноцветные бумажки заявят о себе в какой-нибудь другой сфере деятельности.
Когат и его новые адвокаты сообщили Лаймену и Флюменбауму, что они намерены добровольно передать сведения о MacPherson правоохранительным органам. «Нет!-взорвался Флюменбаум. – Не делайте этого. Сами они никогда до этого не докопаются». Но Лаймен остудил его пыл. «Пусть делают то, что считают нужным», – покорно сказал он Флюменбауму.
«Я тебя никогда не прощу, – сказал он, повысив голос. – Я никогда не прощу тебя за то, что ты сделал с бизнесом и со всеми, кто в нем участвует. Прежним ему уже не быть. Как ты мог так поступить? Как ты мог?»
Очевидно, не подозревая, что своими действиями они препятствуют отправлению правосудия по законам США, банкиры порвали копию паспорта Ливайна и карточку-образец его подписи. Они полагали, что те все равно устарели: ведь Ливайн перевел остаток на счете в свою панамскую корпорацию Diamond Holdings. Но Плечер втайне от Ливайна сохранил расходные ордера. Он считал, что они необходимы для защиты банка в том случае, если Ливайн заявит, что он не снимал наличные. Осторожный швейцарский банкир не собирался уничтожать расходные ордера.
Когда Рейч вернулся к себе в кабинет с одной из встреч с представителями NL, секретарша сообщила ему, что уже трижды звонил какой-то «надоедливый» незнакомец, не пожелавший представиться. Примерно в 4.30 она доложила ему, что «незнакомец» вновь на линии и настаивает, что Рейч знает, кто он такой. Рейч взял трубку и услышал, как ему показалось, «тень» голоса Ливайна. «Привет, Айлан», – вяло сказал Ливайн.
Наконец в Paul, Weiss зазвонил телефон. Лаймен взял трубку в своем кабинете, а другие адвокаты слушали разговор с параллельных телефонов. Милкен принял решение. «Я сделаю это», – сказал он безжизненным голосом.
В один из визитов Ливайн принес хозяйственную сумку, туго набитую подготовленными в Drexel исследовательскими отчетами и другими материалами по акциям, вовлеченным в подозрительные сделки. Он и Майер приступили к подготовке аналитических обоснований для всех сделок. Ливайн, помимо того, попросил показать ему документы по его счетам в банке. Он пришел в ужас, увидев фотокопию своего паспорта с фотографией и карточку-образец подписи, заполненную им при открытии в Bank Leu первого торгового счета на имя «Даймонда». Кроме того, там были расходные бланки, которые Ливайн подписывал настоящим именем в многочисленных случаях снятия наличных со счета. «Потрудитесь все это уничтожить», – приказал Ливайн Майеру и Плечеру.
История человечества, однако, дает мало поводов для оптимизма. Еще в 1602 году знаменитый английский юрист сэр Эдвард Кок писал, что «в наши дни обман и мошенничество более обыденны, нежели в былые времена». Уолл-стрит оказалась исключительно восприимчивой к той взлелеянной Милкеном, Боски и их союзниками точке зрения, что вознаграждение не обязательно сопряжено с риском. Возможно, никто и никогда больше не подчинит себе финансовый мир, как это сделал Милкен с его бросовыми облигациями. Но не приходится сомневаться, что те или иные разноцветные бумажки заявят о себе в какой-нибудь другой сфере деятельности.
Самый большой конфуз вышел с появлением преданного Милкену и изъявившего готовность выступить на национальном телевидении Ральфа Ингерсолла в передаче «Ночные комментарии». Все выступление Ингерсолла было заранее скрупулезно написано и отрепетировано в Robinson, Lake и включало порядка 20 «рефренов». Ингерсолл должен был произнести следующую ключевую фразу: «В каком же обществе мы живем, если оно предает суду человека, перед которым должно преклоняться?» На репетициях у Ингерсолла никаких проблем с текстом не возникало, но его выступление в эфире, где он не к месту употреблял те или иные выражения и «выразительные замечания», искажал «рефрены» и, судя по всему, напрочь забыл ключевую фразу, повергло команду Robinson, Lake в самый настоящий ужас. Джулиани, еще один участник передачи, без труда разделался с аргументами Ингерсолла.
Лерер часто звонил этим репортерам из своего кабинета, играя в видеоигры с помощью приставки «нинтендо», или из своей машины и подавал идеи для статей, выработанные его подчиненными. Временами он подбрасывал своим фаворитам на тот момент крохи «эксклюзивной» информации. Однажды он назвал этот процесс «кормлением грудью». Лерер подбадривал своих людей, говоря им, что они «пытаются потопить вражеский линкор», довольствуясь «ограниченными огневыми средствами». Время от времени они осуществляли так называемую «разведку боем», примером которой является статья в «Бизнес уик», автор которой, Крис Уэллс, раскритиковал КЦББ за якобы имевшую место неофициальную передачу информации в «Уолл-стрит джорнэл».
«Вы их уничтожились» – спросил Романе.
Утром в среду, 21 ноября 1990 гада, Милкен вернулся в тот же зал судебных заседаний, где ранее сделал заявление о признании вины. Позади него в первом ряду сидели его жена, мать и брат Лоуэлл, Кен Лерер и Ричард Сэндлер. Лаймен зачитал выдержки из писем в защиту Милкена и попросил суд о снисходительности. Милкен слушал его, время от времени вытирая слезы. Фарделла, обвинитель в суде, настоятельно попросил назначить Милкену срок тюремного заключения, дабы удержать потенциальных преступников от правонарушений такого рода. В подготовленном для слушания меморандуме сотрудники прокуратуры подвергли Милкена жесточайшей критике, охарактеризовав его деяния как «классический пример преднамеренного мошенничества, обмана и коррупции в крупнейших масштабах», и утверждали, что «преступления Милкена являются квинтэссенцией жадности, высокомерия и предательства», частью «тщательно продуманного сговора ради получения власти и обогащения».
Судопроизводство по апелляционным жалобам способствовало скорее упрочению, чем ослаблению той типичной для Уолл-стрит точки зрения, что большинство преступлений с ценными бумагами недосягаемы для правоприменения. Часть вердикта присяжных по делу Princeton-Newport, включая признание подсудимых виновными в преступлениях, подпадающих под действие RICO, была отменена по апелляции, а приговор, вынесенный судьей Джону Малхирну, был отменен полностью. Обвинения в манипуляциях ценами акций были сняты с Малхирна на том основании, что «ни один благоразумный следственный судья не нашел бы здесь элементов состава преступления без обоснованного сомнения». Назначенные ему тюремное заключение сроком на один год и один день и штраф в 1,5 млн. долларов были отменены.
Линч рассказал о предстоящих переговорах лишь трем своим подчиненным, а Карберри сообщил о них только Джулиани и Говарду Уилсону, начальнику уголовного отдела. Позднее Карберри поделился некоторыми особо секретными деталями операции с еще одним сотрудником, чтобы был ктото, кто заменил бы его в случае убийства или внезапной смерти. Заседания было решено проводить в офисе Fried, Frank, а не в здании КЦББ или прокуратуры, где присутствие адвокатов из Fried, Frank и Wilmer, Cutler могло привлечь ненужное внимание. Для усиления секретности было запрещено, ссылаясь на Боски, называть его настоящим именем; его кодовое имя в прокуратуре было «Игорь», а в КЦББ – «Ирвинг».
Ознакомившись с письмом, Педовиц отнесся к нему с подозрением. Он высказал предположение, что письмо и телефонный звонок представляют собой тщательно продуманную попытку властей завлечь Сигела в инсценированную дачу взятки. Это казалось маловероятным, но после разоблачения Ливайна и заявлений властей о продолжении расследования исключать такую возможность было нельзя. Тем не менее Педовиц посоветовал Сигелу ничего не предпринимать и посмотреть, как будут развиваться события.
Вскоре после разоблачений, связанных с Боски, Джозеф нанял в качестве личного адвоката Аиру Миллстайна, старшего партнера в Weil, Gotshal&Manges, крупной и перспективной нью-йоркской фирме. Миллстайн быстро пришел к заключению, что самому Джозефу уголовное преследование не грозит. Вместе с тем он скорее с личных, чем с профессиональных позиций предупредил Джозефа, что, как ему кажется, ситуация с Милкеном серьезнее, чем может показаться на первый взгляд, и сказал, что Джозефу, по его мнению, лучше всего было бы уйти в отставку. Джозефа это предложение потрясло. Перспектива ухода из Drexel казалась ему немыслимой. В разговоре с Миллстайном он настойчиво утверждал, что мысль о том, что Милкен с его огромным состоянием может опуститься до преступления, нелепа.
Мужчины поспешили в офис Drexel, но Ливайна не было и там. Судебным исполнителям сказали, что он должен быть на встрече с клиентом Drexel Рональдом Перельманом в доме-офисе последнего в центре города. Но в офисе Перельмана сообщили, что Ливайн еще не появлялся. Дунай вернулся на Сент-Эндрюс-плаза. Возможно, Ливайна предупредила жена. Имя Ливайна было немедленно введено в компьютерные списки таможенного управления США. Попытайся он бежать из страны, его бы задержали.
Примерно в час пополудни Сигел вернулся в офис Wachtell, Lipton и вновь встретился с Педовицем. «Я не хочу бороться, – заявил Сигел. – Я хочу во всем сознаться и загладить вину». В итоге он нанял Джеда Ракоффа, бывшего начальника отдела мошенничеств федеральной прокуратуры, ставшего партнером в Mudge Rose Guthrie Alexander&Ferdon. Ракофф приехал на встречу с Сигелом и Педовицем из расположенного в даунтауне офиса Mudge Rose. К моменту его приезда Сигел получил повестку от КЦББ. После звонка Педовица федеральная прокуратура предупредила КЦББ, что Сигел находится в Wachtell, Lipton, и туда была доставлена повестка.
Drexel двигалась к краху с пугающей быстротой. В тот уик-энд в фирму нагрянули юристы, специализирующиеся на банкротствах. В понедельник, 12 февраля, Джозеф позвонил Джеральду Корригану, влиятельному главе Правления Федеральной резервной системы Нью-Йорка, отчаянно надеясь, что тот окажет давление на подведомственные ему крупные нью-йоркские банки, дабы те предоставили Drexel экстренные займы. В 4 часа пополудни представители группы банков собрались в офисе Drexel на Брод-стрит, и главный управляющий Drexel попросил их о займах. Из-за поспешности попытки спасения фирмы Джозеф плохо подготовился к вопросам банкиров и, несмотря на то, что на встрече он оценил стоимость портфеля Drexel уже не в миллиард, а в 850 млн. долларов, не сумел убедить их в том, что портфель надежен и со временем не обесценится. Банкиры ушли, не связав себя никакими обязательствами.
На Уолл-стрит было полным-полно жертв. Очень многие вдруг в корне изменили свое отношение к биржевой игре. Люди больше не зарабатывали столько, сколько раньше, и не ожидали изменений к лучшему. Этот род деятельности их больше не привлекал.
Милкен, как и в прошлый раз, был дома со своей женой Лори. Они разговаривали с раннего утра, не отвечая на телефонные звонки. Она советовала ему настаивать на своей невиновности. Ранее брат сказал ему, чтобы он не признавал себя виновным ради него. Мать тоже посоветовала ему не сдаваться.
Бэрда сразу же поразило сходство дел об инсайдерской торговле с делами о преступлениях мафии, над которыми он работал прежде. Подозреваемые с Уолл-стрит, подобно мафиози, ценили молчание и преданность превыше моральных обязательств говорить правду и искоренять коррупцию. Он допускал, что какой-нибудь партнер, например, в Goldman, Sachs скорее отправится в тюрьму, чем выдаст другого партнера фирмы. Кроме того, как и при расследованиях дел об организованной преступности, было большое количество пересекающихся дел, и ощущалась нехватка следователей для разработки всех направлений. Бэрд нарисовал схему. Он выписал имена подозреваемых, заключил их в прямоугольники и соединил прямоугольники линиями, основываясь на предполагаемых взаимных связях. По окончании работы на листе было около 20 прямоугольников, расположенных приблизительно по окружности. Некоторые направления расследования казались тупиковыми. Милкен был на вершине, Drexel – примерно в центре.
Карберри ясно понимал, что потребность Ливайна в азарте и приключениях делает его подходящим кандидатом на роль тайного агента. Несмотря на то, что Ливайн ранее заявлял Уилкису о своем нежелании помогать следствию, теперь он явно лез из кожи вон, чтобы помочь обвинителям поймать в ловушку соучастников преступного сговора. Однако прежде чем сотрудники прокуратуры и их коллеги приступили к делу, произошло недолгое замешательство, когда Карберри получил письмо с угрозой убить Ливайна. Последний был готов к тому, что сотрудничество с правоохранительными органами потребует серьезных нервных затрат, но все же не до такой степени, и его пришлось быстро вывезти за город под охраной. Вскоре выяснилось, что письмо прислал известный сумасшедший. Ливайн вернулся в Нью-Йорк и согласился позвонить Уилкису, Рейчу, Соколоу и Боски, разговоры с которыми должны были тайно записываться.
В пылу спора Бэрд стукнул кулаком по столу и сказал: «Прекратите говорить о деньгах. Речь идет о правосудии».
Это была исключительно ценная находка, крупнейший прорыв обвинителей за полгода, прошедшие с тех пор, как были прекращены дела арбитражеров. Пленки являлись неопровержимым доказательством правонарушений, выходящих за рамки показаний Хейла. Они, помимо парковок ради дутых налоговых послаблений для Princeton-Newport, свидетельствовали о том, что Princeton-Newport оказала Drexel такие нелегальные услуги, как парковка акций производителя игрушек Mattel Inc. в 1985 году и манипуляция ценой акций. В части последнего было ясно, что Drexel заручилась поддержкой Princeton-Newport, чтобы манипулировать ценой внебиржевых акций С.О.М.В. – сбытовой компании со штаб-квартирой в Миннеаполисе, для которой Drexel проводила размещение акций. Обвинителей интересовало следующее: если все это происходило в Princeton-Newport и Drexel какие-то несколько дней, о чем стало известно случайно, то какие еще преступления могли быть совершены в этих фирмах в остальное время? Бэрд почти сразу же осознал, что осуждения Drexel, вероятно, можно добиться на основании одних только записей телефонных разговоров. Фред Джозеф в свое время настойчиво просил предоставить ему доказательства правонарушений в своей фирме – теперь он мог услышать их собственными ушами.
Важнейший из них подала Федеральная корпорация страхования вкладов, утверждавшая, что роль Милкена в кризисе индустрии сбережений и ссуд стоила налогоплательщикам многие миллиарды долларов убытков, и сама Drexel, стремившаяся привлечь его к ответственности за тот катастрофический ущерб, что он ей причинил. Государственная организация и Drexel сделали совместный неординарный ход: они пригласили адвокатов Томаса Барра и Дэвида Бойеса из Cravath, Swaaine&Moore – одной из немногих фирм, которых можно было считать достойными противниками объединенных сил Paul, Weiss, Алана Дершовица и множества других адвокатов Милкена. В известном смысле это был поворот на сто восемьдесят градусов десять лет спустя: Барр и Бойес были теми самыми защитниками, которые нанесли поражение государственному обвинению, представляя IBM в крупном антитрестовском деле, завершение которого пришлось на начало 1980-х; теперь они отстаивали интересы государства, выступившего против символа финансовых излишеств прошедшего десятилетия.
Drexel согласилась выплатить Милкену за его долю акций фирмы 70 млн. долларов. Милкен объявил, что он организовал новую компанию, International Capital Access Group. Он выпустил подготовленный в Robinson, Lake пресс-релиз, где говорилось, что компания направит свои ресурсы «на создание возможностей появления в акционерном капитале компаний долей рядовых служащих, представителей национальных меньшинств и профсоюзов». Шерер отрицал, что Милкен пытается таким образом привлечь на свою сторону потенциальных присяжных из рабочей среды и нацменьшинств.
Для Милкена было чрезвычайно важно держать потенциальных свидетелей под своим контролем. От слов Боски – общепризнанного лжеца и уголовного преступника – всегда можно было отмахнуться; одного его свидетельства ни за что не хватило бы для осуждения Милкена. Это знали как Милкен и его адвокаты, так и обвинители. Член же команды Милкена, «отбившись от стада», мог нанести ему смертельную рану. Этого нельзя было допустить.
Питт извинился за беспокойство, но сказал: «Нам необходимо встретиться. Это важно». На этот раз Питт собирался говорить не о Bank Leu. Он представлял интересы Боски.
Боски сам попросил вынести ему приговор в указанный день. Обычно приговор сотрудничающим свидетелям обвинения не выносится до тех пор, пока они не дадут всех необходимых показаний, а Боски был запланирован главным свидетелем на процессе по делу Милкена. Для Боски, однако, было сделано послабление: вышеупомянутый процесс, возможно, состоялся бы годы спустя, а Боски не хотел откладывать неизбежную отсидку. Он все больше тревожился о личной безопасности. Ему надоело ожидать подходящего момента для благотворительной акции в пользу кафедрального собора св. Иоанна или Еврейской богословской семинарии. Прежде мероприятия такого рода особой популярности в глазах общественности ему не прибавляли.
«Надевая на тело вещь дешевле 250 долларов, Айвен покрывается сыпью», – съязвил Питт.
Мартин Сигел вошел в спальню и бросил пиджак на кровать. В кои-то веки он явился домой как раз к ужину. Было 29 октября 1986 года, ровно 6.30 вечера. Он подошел к письменному столу возле большого окна, из которого открывался вид на Грейси-сквер-парк, и выглянул наружу.
«Мне нужен отпуск, – сказал Сигел. – Я получил повестку». Реакция Джозефа застала Сигела врасплох. Тот рассмеялся! «Вступай в клуб, – весело произнес Джозеф. – У Аккермана повестка, у Милкена тоже. Все при деле». И без того удивленный, Сигел был ошарашен. Что происходит? А они-то здесь при чем? Поглощенный собственными проблемами, он не удосужился предположить, что Боски мог вовлечь в свои махинации и других.
Милкен знал Лаймена; Paul, Weiss была юридической фирмой, которой с некоторых пор отдавали предпочтение многие клиенты Милкена, такие, например, как Нельсон Пельц из Triangle Industries и Рональд Перельман, поглотивший Revlon. Милкен понимал, что Лаймен хорошо разбирается в законах о ценных бумагах и знает о враждебных поглощениях и бросовых облигациях не понаслышке.
Ранее Уилкис похоронил все свои тревоги, связанные с Ливайном, сконцентрировавшись на работе в E.F.Hutton. В том году он самостоятельно провел ряд относительно небольших сделок, и Дэниел Гуд, глава отдела М&А, намекнул, что планирует сделать его директором-распорядителем. И даже в столь благоприятных обстоятельствах Уилкис, следуя примеру Ливайна, стремился развить свой успех. Он связался с «охотником за головами», который в свою очередь вступил в переговоры с двумя другими инвестиционными банками, «проталкивая» его на пост директора-распорядителя и обсуждая условия перехода. Уолл-стрит испытывала острую необходимость в инвестиционных банкирах с опытом Уилкиса.
Джонс была воплощением одной из героинь Горацио Элджера в 1980-е годы. В возрасте 14 лет она убежала из дома в Нью-Джерси, направилась на запад, в Калифорнию, и, скрыв свой истинный возраст, устроилась кассиром в банк на 5000 долларов в год. Пройдя программу повышения образовательного уровня, она получила аттестат об окончании средней школы. Теперь, когда ей было всего 25, она, будучи помощником трейдера в офисе Drexel в Беверли-Хиллз, зарабатывала 117 000 в год, работая на Брюса Ньюберга, который наряду с Треппом и другими трейдерами подчинялся непосредственно Милкену. Она приходила в офис каждое утро в 5.30 и занималась тем, что составляла поручения Ньюберга биржевым маклерам и размещала их на разных биржах, работая порой на трех телефонах одновременно. Она трудилась не покладая рук и достигла такого уровня комфорта и личной безопасности, который прежде был ей неведом. Она принадлежала именно к тому человеческому типу, представителей которого Милкен любил нанимать и продвигать.
В последней попытке получить подтверждение показаниям Сигела обвинители защитили иммунитетом Фрэнка Брозенса, одного из главных помощников Фримена в арбитражном Отделе Goldman, Sachs, и вызвали его на заседание большого жюри по делу Фримена. Поначалу Брозенс не сообщал ничего нового или полезного. В какой-то момент, почти смирившись с неудачей, Макинэни спросил его: «Помните ли вы еще что-нибудь, о чем вы могли бы нам рассказать» Брозенс как-то сконфуженно замялся и спросил, может ли он посоветоваться со своим адвокатом. Был объявлен короткий перерыв.
Вечером, около 11, Джозеф позвонил Корригану. Неужели ФРС не делает ничего, чтобы помочь? Корриган загадочно ответил, что, хоть он и не пытается учить Джозефа, как вести дела, но «будь он на его месте, он бы поговорил с главными управляющими ряда этих банков напрямую». Ухватившись за его слова, как утопающий за соломинку, Джозеф воспринял их как намек на то, что Корриган выполнил его просьбу и надавил на банкиров.
Ранее Уилкис похоронил все свои тревоги, связанные с Ливайном, сконцентрировавшись на работе в E.F.Hutton. В том году он самостоятельно провел ряд относительно небольших сделок, и Дэниел Гуд, глава отдела М&А, намекнул, что планирует сделать его директором-распорядителем. И даже в столь благоприятных обстоятельствах Уилкис, следуя примеру Ливайна, стремился развить свой успех. Он связался с «охотником за головами», который в свою очередь вступил в переговоры с двумя другими инвестиционными банками, «проталкивая» его на пост директора-распорядителя и обсуждая условия перехода. Уолл-стрит испытывала острую необходимость в инвестиционных банкирах с опытом Уилкиса.
«Валяй», – сказал Карберри.
Вскоре после конференции Drexel наконец завершила переговоры с КЦББ, и были обнародованы условия урегулирования. В мировом соглашении с множеством пунктов КЦББ разве что не возглавила Drexel. Наиболее ошеломляющим было заявление о том, что Джон Шэд, недавно оставивший пост председателя КЦББ, станет председателем правления Drexel. Джозеф оставался главным управляющим. От одобренных КЦББ руководителей Drexel требовалось критически изучить все направления деятельности фирмы. Drexel выиграла битву за сохранение высокодоходного отдела в Беверли-Хиллз, но урегулирующее соглашение по-прежнему содержало пункт об отчуждении Милкена и Лоуэлла и требовало от Drexel выкупить у них обыкновенные акции фирмы и больше не иметь с ними никаких дел.
Вдвоем они быстро переписали около 20 разговоров на одну ленту. Бэрд пригласил сотрудников прокуратуры, работавших с делами Фримена и Drexel-Милкена, и то, что они услышали, вселило в них изрядный оптимизм. Звонки наглядно отражали действия участников парковок. На большинстве отобранных пленок были записаны разговоры Ньюберга с Чарльзом Зарзеки, трейдером и полным партнером Princeton-Newport, однако не обошлось без сюрприза – ленты, уличающей Кэри Молташа из Drexel, который, видимо, заменял Ньюберга в его отсутствие. Она, возможно, являлась уликой, способной сломить упорное нежелание Молташа идти на сотрудничество с правоохранительными органами.
«Наверное, какой-то желудочный вирус, – сказал он. – Все произошло так неожиданно». Как только Сигел снова остался один, он позвонил Мартину Липтону – адвокату, по его мнению, наиболее близкому ему как в личном, так и в профессиональном плане. Секретарша Липтона в Wachtell сказала, что босс в Хьюстоне, но дала Сигелу номер, по которому того можно было найти.
Пейзер, подобно Далу, лишился своего места рядом с Милкеном и был переведен на другой этаж. Но если Дал все реже появлялся на работе, то Пейзер был в этом отношении более упрямым и не желал мириться с неизбежным. Каждое утро он, не опаздывая, приходил в офис, звонил Треппу и спрашивал: «Для меня сегодня что-нибудь есть?»
Вступив в должность после ухода Карберри, Бэрд поручил дело Малхирна Роберту Пейджу. Опытный сотрудник прокуратуры, Гейдж перешел в отдел мошенничеств в прошлом году в рамках кампании по усилению этого подразделения. В отличие от дела Фримена или Милкена дело Малхирна считалось одним из простейших дел, возбужденных в результате сделки с Боски, и сравнительно легким для рассмотрения в суде. Государственное обвинение располагало двумя важными сотрудничающими свидетелями – Боски и Давидоффом. В течение января Боски сообщал большому жюри о своих махинациях с Малхирном, включая парковки и многочисленные случаи манипуляции ценой акций и передачи сведений для инсайдерской торговли. Так, например, Боски показал, что он велел Малхирну «поднимать цену» акций Gulf+Western и что Малхирн ответил: «Я тебя понял».
«Да хрен с ними, пускай предъявляют», – сказал Энгел, и Джозеф понял, что тот не шутит.
Были единичные предостережения. Уоррен Баффетт, председатель совета директоров Berkshire Hathaway со штаб-квартирой в Омахе, считающийся одним из проницательнейших инвесторов страны, неоднократно предупреждал об опасностях бросовых облигаций. «Когда вы страхуете лихача, вам платят больше, чем тогда, когда вы страхуете обычного водителя, – сказал он в интервью „Вашингтон пост“. – Кто-то сделал на этом очень большие деньги, а кто-то разорился».
Известие о встрече Блэка, Энгела и Аккермана на праздновании бар-мицва наряду со слухами об их угрозе уйти из Drexel в случае урегулирования с государственным обвинением молниеносно распространилось по всей фирме. Должностные лица Robinson, Lake, в том числе сама Робинсон, разжигали страсти, пичкая репортеров историями о том, что в фирме назревает бунт противников урегулирования. Сторонники Милкена даже намекали, что Джозеф выторговал для себя как часть сделки иммунитет от уголовного преследования, поставив свои интересы выше интересов фирмы и Милкена. Это явное измышление попало в печать. Джозеф никогда не был объектом расследования, и его иммунитет ни разу не обсуждался. Когда в сентябре прошлого года Джозеф посетил офис в Беверли-Хиллз и клятвенно пообещал поддержать Милкена, его слова были тайно записаны на пленку. Теперь адвокат Лоуэлла Майкл Армстронг грозился обнародовать копии записи. Джозеф пришел в ужас чего-чего, а такого от собственных служащих он не ожидал.
Одной из проблем внутри Drexel оставались разногласия на почве отношения к Милкену. Дабы удержать ведущих сотрудников, Джозеф продолжал покупать их преданность щедрыми премиальными. Он гарантировал, что в 1989 году, независимо от прибыльности фирмы, каждый ее служащий получит денежное вознаграждение, составляющее по меньшей мере 75% от полученного в 1988 году. Блэку, к примеру, причиталось 20, а Кисейку – 11 млн. долларов. Киссик возглавил бывшую империю Милкена, а Блэк стал сопредседателем отдела корпоративных финансов. Они перестали быть членами внутрифирменного комитета по развитию андеррайтинга – группы оценки качества потенциальных сделок – и были заменены молодыми сотрудниками, которым скудость опыта и реальных заслуг не позволяла подвергать сомнению доводы старших управленцев, независимо от того, насколько рискованными им казались те или иные сделки. Это был готовый рецепт катастрофы.
В Merrill Lynch, однако, к отделу надзора относились более серьезно. Тон задавал Стивен Хаммерман, генеральный юрисконсульт фирмы, который настаивал на тщательном контроле за торговлей клиентов и портфельных менеджеров банка. Хаммерман создал крупнейший отдел надзора на Уолл-стрит, насчитывавший 75 человек.
Питт был глубоко опечален. Он понимал, что является свидетелем краха одного из виднейших финансистов Америки. Питт знал Боски в зените славы и верил, что тот чрезвычайно талантлив.
Рейч был ошеломлен. Ведь Ливайн поклялся, что его имя никогда не будет названо. Он же обещал. Как мог Ливайн предать его? Рейч впервые почувствовал, что земля уходит у него из-под ног. Явно утратив присутствие духа, он начал всхлипывать. Юристы из Wachtell снова настоятельно порекомендовали ему нанять адвоката.
После этого Романе, Дрю и Снайдер почти год не получали от Комиссии никаких известий. Насколько им было известно, КЦББ все никак не удавалось обнаружить таинственный источник информации о поглощениях. Поскольку бум поглощений продолжался, и у отдела надзора Merrill Lynch было все больше других забот, любопытное письмо из Каракаса было почти забыто.
Когда в январе переговорная команда Drexel прибыла в Вашингтон, Линч, Старк и другие в КЦББ ожидали, что те наконец примут позу просителей, жаждущих снисхождения. В конце концов фирма только что признала себя виновной в шести преступлениях и согласилась выплатить крупнейший штраф в истории законов о ценных бумагах. Линч с самого начала дал понять, что, если Drexel не признается в правонарушениях, никакое соглашение об урегулировании достигнуто не будет. Однако Блэк, разговаривая в своей обычной гнусаво-хныкающей манере, утверждал: «Мне не известно, что [в Drexel] были какие-либо проблемы». Юристы КЦББ были огорошены. Блэк несколько раз повторил, что никаких признаков правонарушений он не видит, и добавил (как утверждают юристы КЦББ, весьма заносчиво), что для достижения какого бы то ни было соглашения «им» потребуется намного больше доказательств со стороны КЦББ.
КИ– 1, конечно же, был Сигел. Рано утром в четверг ему домой позвонил Дунай. «Сегодня на работе не появляйтесь, – приказал Дунай. – Поезжайте прямо в офис Джеда [Ракоффа]». По дороге в даунтаун Сигел понял, что от него потребуют сделать заявление о признании вины. Заключив сделку с обвинением, он знал, что ему придется признать себя виновным тогда, когда власти от него этого потребуют; он не мог «лезть со своим уставом в чужой монастырь», выбирая дату заявления.
Ливайн вкратце рассказал Уилкису о последних событиях. Среди прочего он сообщил, что после того как Майер впервые сказал ему о том, что КЦББ интересуется торговлей Кэмпбелла, он обратился за советом к Боски. Боски порекомендовал ему адвоката по имени Харви Питт. «Он вытаскивал меня из сотен подобных неурядиц», – сказал Боски Ливайну.
«Вы занимались для них парковками?» – спросил Дунай.
Боски подал встречный иск об алиментах от жены в размере 1 млн. долларов в год. Люди, знакомые с его планами, поговаривают, что он, возможно, также потребует применения закона штата Нью-Йорк о равном распределении имущества между бывшими супругами и будет добиваться включения в послебрачный имущественный договор пункта об отчуждении половины активов жены в свою пользу.
«Я вас не знаю».
И клиенты не остались в долгу. Несмотря на то, что Drexel могли в любой момент обвинить по исковому заявлению или обвинительному акту, фирма завершила впечатляющую серию крупномасштабных сделок с бросовыми облигациями. Правоохранительные органы не могли рассчитывать на то, что, надавив на клиентов Drexel, они смогут склонить фирму к сотрудничеству. Напротив, ее клиенты зачастую вели себя не менее вызывающе, чем Милкен. Учитывая, что многие из них по-прежнему полностью от него зависели, подобное поведение было вполне предсказуемым.
При дальнейшем рассмотрении выяснилось, что почерк Дала не совпадает ни с одной из записей в приобщенных к делу биржевых тикетах. В дни, указанные на двух из них, Дала даже не было в Беверли-Хиллз. В нижней части одного тикета стояли инициалы «М.М.». Увидев квитанции, Дал понял, что произошло: Милкен попросту заставил его [Дала] помощницу внести сделки в его отчеты. Дал заключил, что обвинение, так сказать, ошиблось адресом, что он сможет доказать свою непричастность. Он был уверен, что Милкен его в этом поддержит.
Окончательные переговоры не обошлись без незначительных драматических коллизий – в какой-то момент Сэндлер вдребезги разбил об стену конференц-зала бутылку содовой, – но в заключенной в итоге мировой сделке фигурировала сумма, на удивление близкая к предложенной Бойесом в первый раз. В марте 1992 года адвокаты из Cravath обнародовали условия сделки. Она требовала от Милкена уплаты в течение трех лет 500 млн. долларов сверх 600 млн., затребованных при заключении сделки о признании вины. Из них 190 млн. нужно было уплатить наличными, а остальное – активами товариществ. Милкену разрешалось руководить товариществами из тюрьмы, дабы максимально увеличить их стоимость. Бывшие коллеги Милкена, включая Лоуэлла, Питера Аккермана, Леона Блэка и Уоррена Треппа, должны были уплатить всего около 300 млн.; самая большая часть данной суммы была затребована от Аккермана. Еще 100 млн. возместили страховые общества. С учетом 400 млн., которые Милкен уже уплатил государству в счет возмещения убытков, общий итог примерно составлял те 1,3 млрд., в которые Бойес оценил сумму урегулирования.
«На второе, – ответил Линч. – Мы не пытаемся выставить вас из бизнеса. Мы не стараемся наказать вас сверх того, что вам суждено». Джозеф согласился отстранить Блэка от переговоров и напряженно работать ради достижения соглашения. Теперь отношения между Джозефом и Линчем казались столь благоразумными и конструктивными, что каждый из них думал, насколько иначе могло бы все обернуться, прийди они к взаимопониманию два года тому назад, когда их первоначальные переговоры вылились в бесполезный обмен колкостями.
Помимо того, КЦББ хотела получить от Майера свидетельские показания под присягой для усиления версии по делу в будущем судебном разбирательстве или судебном запрете[80] против м-ра Икс. Потрясенный доставленными в «Уолдорф» повестками и усилением расследования, обеспокоенный своими связями с Кэмпбеллом и собственными сделками, Майер добился перевода обратно в Швейцарию. Он жил в одном из пригородов Цюриха. Питт настойчиво потребовал от Майера дать письменное обязательство быть свидетелем, и тот нервничал. Он сказал, что поступит так, как ему посоветует его адвокат.
«Это повестка от КЦББ или от большого жюри?» – спросил Джозеф. Сигел сказал, что от КЦББ. У Джозефа, казалось, отлегло от души. «Не волнуйся, – сказал он. – Продолжай работать. Незачем уходить в отпуск. Фирма прикроет тебя на все сто».
Если так, сердито подумал Кёрнин, то адвокаты Милкена знали больше, чем они сообщили Drexel, нарушив тем самым соглашение о совместной защите. Кёрнин и Флеминг настояли на встрече с Лайменом и Флюменбаумом. Каждый изобличающий пункт, о котором говорил Кёрнин, с легкостью отметался как «бессмысленный», «безвредный», «благоприятный», «предсказуемый» или нечто такое, о чем Милкен ничего не знает Что же до «стоимости содержания» запаркованных позиций, то Флюменбаум настаивал: «Это всего лишь часть легальной бухгалтерии». Кёрнин, не желая давать волю гневу, прервал встречу.
Джозеф созвал еще одно заседание правления, состоявшееся в среду, 21 декабря, в полдень. Фирма была на краю гибели, и выбор казался очевидным. По вынесении обвинительного акта на основании RICO Drexel просуществовала бы не дольше месяца. От фирмы, по оценке Кёрнина, потребовали бы перевести в качестве залога громадную сумму – 1 млрд. долларов, после чего возможность получения ею кредита от банков растаяла бы, как дым. Урегулирование же, пусть и на жестких условиях, не привело бы фирму к краху, если бы ее сотрудники сплотились для совместных усилий. Кёрнин порекомендовал принять предложение. К нему присоединились Ирвин Шнейдерман – партнер в Cahill Gordon, который уже давно был главным внешним юрисконсультом фирмы, – и Миллстайн, личный адвокат Джозефа.
Когда Рейч вернулся к себе в кабинет с одной из встреч с представителями NL, секретарша сообщила ему, что уже трижды звонил какой-то «надоедливый» незнакомец, не пожелавший представиться. Примерно в 4.30 она доложила ему, что «незнакомец» вновь на линии и настаивает, что Рейч знает, кто он такой. Рейч взял трубку и услышал, как ему показалось, «тень» голоса Ливайна. «Привет, Айлан», – вяло сказал Ливайн.
Адвокаты Милкена относились к адвокатам Drexel с откровенным пренебрежением. Когда на одном из первых совещаний всех адвокатов в здании фирмы Питера Флеминга в Нью-Йорке Томас Кёрнин, ведущий адвокат Drexel, руководил дискуссией, в комнату вошел опоздавший к началу Лаймен. Едва переступив порог, Лаймен заговорил, перебив Кёрнина и высокомерно взяв роль лидера на себя. Кёрнин молча кипел от негодования.
Обнаруживаемые по мере продвижения расследования размеры и суммы сделок росли как грибы после дождя. Учитывая вовлеченность Bank Leu, дело принимало совсем другой оборот. Дрю и Снайдер поделились результатами своих изысканий с Романе, и тот подключился к расследованию. Покончив с изучением данных, собранных в Merrill Lynch, Романе позвонил Зубиллаге и Хоферу в Каракас и велел им лететь в Нью-Йорк на допрос.
Блэк продолжал упорно отнекиваться, и в КЦББ окончательно утвердились в мысли, что его миссией является срыв урегулирования с Комиссией, который в свою очередь привел бы к аннулированию сделки о признании вины. Джозеф так не считал; он не думал, что у Блэка на уме нечто подобное, – тот, по его мнению, просто придерживался присущего ему стиля ведения переговоров, который состоял в максимально возможной агрессивности по отношению к противоположной стороне. Но переговоры были близки к провалу, и он вылетел в Вашингтон для встречи с Линчем.
Неудивительно, что адвокаты Милкена и Drexel пришли к выводу о необходимости взаимного сотрудничества и подписали официальный документ, известный как соглашение о совместной защите. Такое соглашение распространяет право адвоката на неразглашение информации, полученной от клиента, на всех участников защиты и предусматривает их полную взаимную информационную открытость. На практике, однако, лагерь Милкена не делился с адвокатами Drexel никакими сведениями. Уильямс с самого начала говорил Милкену и другим его адвокатам, что Drexel в конечном итоге капитулирует.
По версии Дунана, передача всей необходимой информации о выкупе акций Unocal состоялась в апрельском телефонном разговоре, который Сигел вел с Фрименом из аэропорта Галсы. На самом же деле это было не совсем так. Содержание ряда телефонных разговоров, имевших место на временным интервале в несколько недель, в аффидевите ошибочно сводилось к содержанию одного-единственного. Сигел знал, что имеющиеся учетные записи не подтвердят эту версию развития событий (так и случилось). Обвинение, помимо того, сообщало, что у Фримена для оправдания его покупок хранились подложные документы по якобы проведенным исследованиям, что также расходилось с показаниями Сигела. Тот действительно рассказал следователям о таких документах, но речь шла о Боски, а не о Фримене. Ракофф понимал, что хорошие адвокаты непременно воспользуются этими неувязками, осложнив положение обвинения и поставив под сомнение достоверность его версии. Сигел сознавал, что его, несомненно, – и незаслуженно – обвинят во лжи. Ракофф жалел, что сотрудники прокуратуры не попросили его и Сигела изучить пункты обвинения против Фримена, Уигтона и Тейбора до их арестов (обвинители не пошли на это, заботясь о сохранении секретности). Теперь же было слишком поздно.
Малхирн просто не мог поверить, что Боски или Давидофф стали бы свидетельствовать против него, но он знал, что с властями сотрудничает Мурадян. В повестке упоминались счета-фактуры с завышенными ценами, которые Малхирн использовал для возмещения Боски части доходов от припаркованных акций. Малхирн предположил, что следователи узнали про них от Мурадяна.
Когда Милкен и его окружение вышли в коридор, массивная дверь была плотно закрыта, дабы преградить выход остальным. Милкен по-прежнему ничего не говорил и определенно испытывал замешательство. Затем он повернулся к Лаймену. «Сколько я получил? – спросил он, будто и не слышал судью Вуд. – Два года?»
Джозеф взорвался: «Я представляю не церковь. На те деньги, что мы платим, одеваются и едят десять тысяч человек».
Такого желания, очевидно, не возникало ни у кого. Положение Литта в команде защиты Милкена было непрочным. То же самое можно было сказать о Williams&Connolly. После смерти Уильямса Paul, Weiss, потеснив Williams&Connolly, взяла руководящую роль на себя. Винсенту Фуллеру, которого Уильямс сделал своим преемником в деле Милкена, никак не удавалось достичь согласия с Милкеном и Сэндлером, отдававшими предпочтение Лаймену.
Историки и философы еще долгие годы будут спорить о том, соответствуют ли наказания, назначенные Милкену, Боски, Сигелу, Ливайну и их сообщникам, совершенным ими преступлениям. Сегодня, оглядываясь на события прошлых лет, легко приводить доводы в пользу того, что федеральная прокуратура и КЦББ должны были заключать с ними сделки о признании вины на более драконовских условиях. Уплаченные ими штрафы, пусть и огромные, никогда не возместят убытков, причиненных инвесторам, налогоплательщикам и ни в чем не повинным служащим компаний, чьими рабочими местами пожертвовали для осуществления платежей по бросовым облигациям.
«Деннис, заткнись, замолчи. Тебе нужен адвокат», – посоветовал Кей.
Боски сам попросил вынести ему приговор в указанный день. Обычно приговор сотрудничающим свидетелям обвинения не выносится до тех пор, пока они не дадут всех необходимых показаний, а Боски был запланирован главным свидетелем на процессе по делу Милкена. Для Боски, однако, было сделано послабление: вышеупомянутый процесс, возможно, состоялся бы годы спустя, а Боски не хотел откладывать неизбежную отсидку. Он все больше тревожился о личной безопасности. Ему надоело ожидать подходящего момента для благотворительной акции в пользу кафедрального собора св. Иоанна или Еврейской богословской семинарии. Прежде мероприятия такого рода особой популярности в глазах общественности ему не прибавляли.
Джон Кэрролл, работавший с делом Drexel, был в тот день болен гриппом и находился дома, но его сослуживцы, сгорая от нетерпения, неоднократно звонили ему, дабы поделиться очередной новостью в связи с удачной находкой. Они даже прокрутили ему некоторые пленки по телефону.
За многие годы и при разных федеральных прокурорах ведомство приобрело репутацию содружества осторожных и кристально честных профессионалов. Средства были так же важны, как и результаты, даже если это означало, что потенциально удачные, но базирующиеся на уликах, добытых не вполне легальным путем, дела не принимаются к рассмотрению. Даже самые молодые помощники федерального прокурора должны были соответствовать высоким стандартам. Рекламы избегали. Рудольф Джулиани, назначенный федеральным окружным прокурором в 1983 году, быстро и без ущерба для репутации ведомства провел ряд смелых новаций.
Соглашение с КЦББ было в принципе готово уже через неделю, была незамедлительно доработана сделка с прокуратурой, однако их заключительные детали удалось согласовать лишь к середине декабря. После этого Сигел, как в свое время и Боски, стал сотрудничающим свидетелем.
«В Drexel, возможно, появилась вакансия», – взволнованно сказал «охотник за головами».