БОСКИ БЫЛ

Пока что усилия его адвокатов и «пиар»-агентов особых результатов не дали. Судья Вуд отклонила ходатайство об уменьшении срока, сказав, что ей требуются дополнительные признаки того, что Милкен действительно сотрудничает с обвинителями. Многочасовые допросы Милкена сотрудниками прокуратуры разочаровывали и наводили на мысль, что он говорит не все, что знает и что его показания не имеют особой ценности для дальнейшего правоприменения. На этом основании обвинители официально выступили против какого бы то ни было сокращения срока наказания и наметили на май 1992 года суд над союзником Милкена Аланом Розенталом. Тот был старым другом Милкена, который никогда прежде против него не шел и был привлечен к суду за участие в сговоре с Соломоном.
Они знали, что застали Сигела врасплох, и были полны решимости отыграться на нем за недавний позор. Они намеревались сохранить за ним только вклад в негосударственный пенсионный фонд и два дома. Сигел должен был отказаться даже от 10 млн. долларов в акциях и гарантированной премии от Drexel, которую агентство собиралось конфисковать.
Фишбейн и Эндрюс немедленно прилетели в Калифорнию на встречу с Далом. Оба адвоката опасались возможного разоблачения их клиента. Они предполагали, что тесно связанный с Милкеном Спигел из Columbia Savings также находится под следствием, и боялись, что тот пойдет против Дала, дав уличающие его показания в рамках сделки о признании вины, прежде чем Дал сам заключит то или иное соглашение с обвинением. Дал не верил, что Спигел будет его выгораживать.
Тучный Харви Питт грузно уселся на банкетку в холле «Поло» нью-йоркского отеля «Уэстбери». Бородатый, слегка растрепанный 40-летний адвокат разительно отличался от рослого, худощавого, ухоженного Фресса, который остановился в отеле, прилетев в Нью-Йорк для личной встречи с Питтом. Фресс впервые позвонил Питту сразу после встречи с Ливайном в уик-энд Дня труда.
«Скажите, пожалуйста, в каком номере остановился Бернхард Майер?» – вежливо осведомился Соннентал.
Лаймен, Флюменбаум, Литт Сэндлер и другие адвокаты Милкена собрались в Нью-Йорке, в конференц-зале рядом с кабинетом Лаймена, и ждали звонка из Беверли-Хиллз. Только Литт порекомендовал Милкену заявить о своей виновности. В душе многие из них считали, что Милкен не выдержит психологического давления судебного процесса. Незадолго до описываемых событий он, оторванный от торгового стола, казался сломленным.
Наутро Питт развеял все опасения. Он выразил готовность сообщить имена всех, кто был упомянут в предложении, но только устно. Затем, к изумлению государственных юристов, Питт назвал ряд ключевых фигур в мире финансов: Майкла Милкена, «короля» бросовых облигаций; Мартина Сигела, ведущего инвестиционного банкира из Drexel; Бойда Джеффриса, известного брокера с Западного побережья; и Карла Айкана, корпоративного рейдера. Он мог продолжить список, но по обыкновению предпочел до поры не раскрывать всех своих козырей на случай, если обвинение сочтет, что предложенного недостаточно. Так, например, он не упомянул Малхирна.
Примерно через две недели после заявления о Боски Милкен опять вызвал Джима Дала. Дал все еще не понимал сути происходящего. Он знал только, что после их разговора в туалете Милкен проводит большую часть времени исключительно в обществе своего брата Лоуэлла.
В результате все согласились с предложением Питта. Следователи понимали, что профессиональный игрок» – это инвестиционный банкир или адвокат, стоящий у истоков сговора. Это могло стать тем самым поворотным пунктом, на который они уповали, началом, образно говоря, успешного генерального сражения.
Ему удалось поймать родителей во Флориде, где те путешествовали на подаренном им микроавтобусе. Он устроил так, что они позвонили ему в Нью-Йорк. Несколькими неделями ранее Сигел огорчил их, сказав, что не сможет приехать на сороковую годовщину их свадьбы. То, что они услышали от сына на этот раз, превзошло их наихудшие опасения; такого они не могли себе и представить. Мать Сигела зарыдала. Главным образом, однако, их заботило благополучие сына. Они захотели немедленно с ним повидаться, но он их отговорил. Он постарался объяснить родителям, что ожидает его в ближайшие несколько дней, и убедить их в том, что с ним все будет в порядке.
«Как поживаешь?» – спросил Рейч.
Когда Фресс назвал количество сделок, фигурировавших в списке КЦББ, Питт почувствовал озабоченность. Большинство расследований КЦББ, о которых он знал, касалось только одной сделки. Питт подумал, что ему следовало бы посетить банк в Нассау, но Фресс сказал, что Майер планирует через несколько дней прилететь в Нью-Йорк и встретиться с Питтом.
«Кто именно?» – крикнул Ливайн. О Питте, ясное дело, не могло быть и речи.
Как только Сигел пришел в себя от шока, испытанного от известия о том, что КЦББ обвинила в инсайдерской торговле Ливайна, а не его, он вышел из телефонной будки в Национальном аэропорту и вылетел ближайшим рейсом в Нью-Йорк. Войдя в свой кабинет в Kidder, Peabody, он позвонил Бобу Фримену в Goldman, Sachs.
«Спасибо, спасибо, что позвонил», – сказал Боски, которому не терпелось закончить разговор. И тут Малхирна словно прорвало.
На одном из доприговорных слушаний под председательством судьи Роберта Уорда Ракофф привел доводы в пользу смягчения наказания, и Уорд отнесся к его словам с видимой благосклонностью. Картушелло тоже ратовал за снисхождение. В отчете о следствии по делу, который для Сент-Эндрюс-плаза был, по-видимому, беспрецедентным, версия обвинения являлась, пожалуй, более благоприятной для Сигела, чем та, которую представил Ракофф. Обвинители похвалили Сигела, назвав его «заслуживающим доверия и надежным» свидетелем, сотрудничавшим, несмотря на «интенсивную кампанию по обливанию грязью».
Когда Энгел начал пылкую речь в защиту Милкена, Джозеф прервал его. «Я знаю, ты ему предан, – сказал Джозеф. – Я ценю в людях преданность». Затем его тон изменился: «Но не надо на меня давить».
Оппонентом Картушелло и Макинэни был начальник уголовного отдела Говард Уилсон. Он утверждал, что обвинение не должно рваться вперед, усугубляя последствия допущенного просчета. Его позиция, возможно, диктовалась и другими соображениями. Частью работы Уилсона была защита его босса, Джулиани, и политического будущего Джулиани. За спиной у Джулиани был целый ряд громких успешных дел, включая осуждение лидера демократов от Бронкса Стэнли Фридмена-дело, которое поглощало его внимание во время заключения сделки о признании вины с Боски; он был прокурором на процессе, и ему пели дифирамбы. Сделка с Боски и применение суровых мер к Уолл-стрит сделали его еще более популярной фигурой. В данной ситуации Уилсон имел все основания полагать, что Джулиани приведет его вслед за собой в резиденцию мэра Нью-Йорка или губернатора штата. Отзывы о нем в прессе были почти исключительно хвалебными. И что в сложившейся ситуации было для Уилсона хуже: прекращение дела до отдаленного повторного вынесения обвинительного акта, когда Джулиани, может статься, уже не будет окружным прокурором, или не сулящий ничего хорошего проигрыш дела летом того же года, вина за который будет возложена на Джулиани?
Джозеф созвал еще одно заседание правления, состоявшееся в среду, 21 декабря, в полдень. Фирма была на краю гибели, и выбор казался очевидным. По вынесении обвинительного акта на основании RICO Drexel просуществовала бы не дольше месяца. От фирмы, по оценке Кёрнина, потребовали бы перевести в качестве залога громадную сумму – 1 млрд. долларов, после чего возможность получения ею кредита от банков растаяла бы, как дым. Урегулирование же, пусть и на жестких условиях, не привело бы фирму к краху, если бы ее сотрудники сплотились для совместных усилий. Кёрнин порекомендовал принять предложение. К нему присоединились Ирвин Шнейдерман – партнер в Cahill Gordon, который уже давно был главным внешним юрисконсультом фирмы, – и Миллстайн, личный адвокат Джозефа.
В пылу спора Бэрд стукнул кулаком по столу и сказал: «Прекратите говорить о деньгах. Речь идет о правосудии».
В Беверли-Хиллз трейдеры и сейлсмены Милкена, вымотанные напряженной рабочей неделей, готовились уйти домой, а сам Милкен все еще сидел за трейдинговым столом, когда Террен Пейзер воскликнул: «Боже мой!». Все оживились и, увидев, что Пейзер стоит, как вкопанный, у тикера, поспешили взглянуть на ленту.
Тем не менее, допросив всего лишь четырех человек, Бойес и Барр поняли, что Милкен собирается капитулировать. Вскоре после снятия показаний Когата Бойес переговорил с Артуром Лайменом и Ричардом Сандлером в одном из конференц-залов Paul, Weiss. «Вы не можете позволить себе выйти на процесс, – прямо сказал Бойес. – Исковые требования слишком высоки, а инкриминируемые деяния слишком серьезны». На этот раз ни один адвокат Милкена возражать не стал.
Раскол вызвал серьезные проблемы. Если старая гвардия контролировала правление и ее можно было склонить к поддержке урегулирования, то преданные союзники Милкена являлись залогом выживания фирмы и ее достижений в будущем. В случае их ухода из Drexel в ней мало что осталось бы из того, что стоило спасать.
Для полноты объяснения подозрительных сделок оставалось решить щекотливую проблему «контролируемых счетов». Если, как утверждал Майер, он принимал все решения по инвестированию по счетам клиентов банка, давших деньги в управление, то, по логике вещей, в счетах множества клиентов должны были остаться записи об этих сделках. Однако подозрительные сделки были зафиксированы только по одному счету, Diamond Holdings. Даже при сокрытии наименования данного счета алиби «контролируемых счетов» неизбежно рухнуло бы, и подозрение сфокусировалось бы на единственном счете и личности его владельца. Ливайн был уверен, что банку никогда не придется для самооправдания перед КЦББ делить сделки на несколько счетов, но теперь Питт и Роч, нанятые банком адвокаты, требовали записи по счетам в поддержку версии Майера. Ливайн и Майер настаивали, чтобы Плечер внес изменения в компьютерную базу данных, создав 10 фиктивных счетов, владельцы которых якобы торговали теми же акциями, что и Ливайн. Майер заверил Ливайна, что они об этом позаботятся.
Если Карберри был толстяком с суховатым чувством юмора, то Бэрд был высок, худощав, серьезен и сладкоречив. Он вырос на Среднем Западе и окончил Висконсинский университет. Бэрд, пожалуй, занял даже более жесткую позицию, чем Карберри. Имея за плечами опыт работы в тяжелейших областях правового принуждения, он совершенно спокойно относился к тому факту, что Фримен, Уигтон и Тейбор были арестованы и закованы в наручники. Его четкие воззрения на праведное и неправедное были очень близки тем, что исповедовал Джулиани.
«Конечно, невиновен», – немедленно ответил Гилмен. Робинсон явно осталась недовольна услышанным, поэтому он с еще большей убежденностью в голосе повторил: «Он невиновен».
«Рэнди, тебе нужен адвокат», – сказал Уилкис, с горечью вспомнив, как Ливайн дал ему противоположный совет.
Не прошло и недели, как Боски вызвал к себе в кабинет Рейда Нэгла, своего финансового директора, для обсуждения ряда незаконченных сделок с участием Northview, две из которых планировалось завершить немногим более чем через неделю. «У меня плохие новости, – сказал Боски. – Мы отменяем эти сделки». Нэгл работал над некоторыми из них уже больше года, и услышанное не укладывалось у него в голове. Когда он попросил Боски объяснить причину отмены, тот сказал: «Настали трудные времена. Мы находимся под следствием, хотя не сделали ничего противозаконного».
Инвесторы страны словно очнулись от десятилетнего сна и наконец поняли, что получение высоких прибылей всегда сопряжено с большим риском. И хотя крах Campeau никоим образом не был связан с Drexel (размещение облигаций Campeau являлось детищем выдающегося инвестиционного банкира Брюса Вассерстайна и First Boston), инвесторы стремились избавиться от бросовых облигаций по любой цене. Цены на биржах стремительно падали, что негативно сказывалось на самых кредитоспособных клиентах Drexel. Соответственно снижалась стоимость портфеля бросовых облигаций самой Drexel, который нельзя было продать, не вызвав паники на рынке и не снизив цены еще больше. И это при том, что портфель бросовых облигаций Drexel составлял опасно высокий процент ее активов.
«Я вот тут на днях как раз подумал, что нам здесь нужен славный работяга, который ради дела ляжет костьми»[90] – сказал один из служащих Kidder, Peabody тоном, полным сарказма. Объясняя решение GE, Боссиди заявил, что аудит, проведенный сотрудниками GE, выявил «существенные недостатки» действующих в Kidder, Peabody механизмов внутреннего контроля за финансовыми операциями, деятельностью управленческого персонала среднего и высшего звеньев и нераспространением конфиденциальной информации.
Более интригующим было сделанное Джеффрисом разоблачение махинации, к которой Боски не имел никакого отношения. Джеффрис признался в том, что по просьбе другого, неназванного участника преступного сговора манипулировал ценой при вторичном размещении акций Fireman's Fund, осуществленном American Express. Кроме того, для возмещения этим человеком убытков, понесенных Джеффрисом при взвинчивании крупными покупками цены акций, были подготовлены счета-фактуры за фиктивные услуги. На фоне деяний, фигурировавших в признаниях остальных участников инсайдерского скандала, преступления Джеффриса в наибольшей степени относились к категории тех, которые в тот период были на Уолл-стрит совершенно обыденными. На этот счет адвокат Джеффриса заявил обвинению следующее: «Бойд обслуживал клиентов. Обслуживая клиентов, он преуспел. Правила, как видно, меняются».
Однако наиболее важным из адвокатов Милкена был, пожалуй, самый незаметный – Ричард Сэндлер, друг детства Лоуэлла Милкена, ставший адвокатом семьи Милкенов. Он работал в офисе, располагавшемся внутри офисного здания Drexel в Беверли-Хиллз. Хотя Сэндлер был теснее связан с Лоуэллом, нежели с Майком Милкеном, он всегда явно преклонялся перед последним, который обеспечил его практикой и средствами к существованию. Его фанатичная преданность Милкену объяснялась не только финансовой зависимостью: он, по всей видимости, целиком и полностью разделял воззрения босса.
Бал хищников, состоявшийся в «Беверли-Хилтоне» в апреле 1988 года, был в значительной степени, если можно так выразиться, «пиар»-витриной Милкена. На него по настоянию Robinson, Lake были приглашены представители прессы, с которыми Милкен поделился своими соображениями о задолженности стран «третьего мира» и национальной системе образования. На нем прозвучало множество хвалебных речей в адрес Милкена, произнесенных Стивом Россом, Нельсоном Пельцем и другими преданными ему клиентами.
Все в ошеломлении замолчали. Адвокаты Милкена внезапно осознали, что их подзащитный, услышав слова о приговоре к двум годам по каждому из ряда пунктов обвинения, не понял, что ему назначены последовательно отбываемые наказания. Лаймен внес ясность. «Десять лет, Майкл, – сказал он мягко. – Приговор – десять лет».
Когда на часах было уже почти 3, Кэрролл и Фарделла присоединились к Коэну в его кабинете, усевшись за стол, возле которого Дунай свыше четырех лет тому назад обыскивал Ливайна. Мысленно смирившись с неудачей, они принялись буднично обсуждать предполагаемое заседание большого жюри на предмет предъявления Милкену новых обвинений.
«Есть одно товарищество, о существовании которого, я думаю, вы не знаете», – тихо сказал Когат. Джозеф озадаченно смотрел на него. «Вам это не понравится», – добавил Когат.
Сигел произвел на Карберри благоприятное впечатление; это был первый инвестиционный банкир из «высшего эшелона», с которым ему довелось познакомиться. Ливайн и Уилкис определенно таковыми не являлись. Боски был арбитражером. Сигел в противоположность им обладал приятной внешностью, был уравновешенным и располагающим к себе человеком даже в том незавидном положении, что выпало на его долю.
«Нет, – ответил Мурадян. – На кой черт он мне нужен?
10 млн. долларов на счете Денниса Ливайна никак не могли надежно контролироваться властями в течение длительного времени. Вынесенный 12 мая запретительный судебный приказ о замораживании его активов был временным. Помимо того, менее чем через две недели КЦББ должна была получить предварительный (временный) судебный запрет на слушании в федеральном суде, изложив веские доводы против Ливайна. Блокирование счета было для КЦББ главным средством воздействия на Ливайна, с помощью которого она не давала ему возможности вести свой обычный образ жизни и осложняла даже выплату гонораров адвокатам. Его адвокаты из Paul, Weiss незамедлительно оспорили решение о блокировании, в результате чего Ливайну было разрешено снять 300 000 долларов со счета в Citibank для личных расходов и затрат на юридическую защиту. Мартин Флюменбаум, партнер в Рaul, Weiss, который работал с Лайменом и был известен свой, цепкой и агрессивной манерой ведения дел, заявил суду, что «власти, не располагая достаточно серьезными доказательствами для возбуждения дела, пошли ва-банк, и на слушании в этом суде в четверг это станет ясно со всей очевидностью».
Шестнадцать директоров фирмы, включая Линтона, Кантора, Бёрнхема и всех шестерых представителей совета директоров Groupe Bruxelles Lambert, проголосовали за урегулирование. Киссик, Блэк, Бэчелор и двое других голосовали против. Когда исход голосования был уже предрешен, Джозеф бросил последний баллотировочный шар. Будучи творцом урегулирования, он, несмотря на это, сделал последнюю, явно неискреннюю попытку устранить все более глубокие расхождения между собой и сторонниками Милкена. Он проголосовал против сделки о признании вины.
Рейч оцепенел. Именно в тот вечер он ожидал увидеть Ливайна на благотворительном балу в пользу «Маунт Синай». Он нажал на рычаг, набрал номер библиотеки фирмы и запросил копию тикерного сообщения. Сидя в такси по дороге домой, он принялся восстанавливать в памяти их совместные с Ливайном аферы, которым он в свое время столь решительно положил конец. Он не паниковал; события казались слишком отдаленными. И он утешался мыслью, что за свои «услуги» он не взял у Ливайна ни цента.
Когда Милкен и его окружение вышли в коридор, массивная дверь была плотно закрыта, дабы преградить выход остальным. Милкен по-прежнему ничего не говорил и определенно испытывал замешательство. Затем он повернулся к Лаймену. «Сколько я получил? – спросил он, будто и не слышал судью Вуд. – Два года?»
Однако Милкен и тут остался верным имиджу, который он всегда столь усердно старался поддерживать. Он заявил, что признание им своей вины «не имеет никакого отношения к основополагающим принципам справедливости и честности, присущим той части рынков капитала, на которой мы специализировались и которая приносила средства, позволившие сотням компаний выжить, расшириться и процветать». Далее он перешел к заключительной части своего заявления.
Адвокаты Милкена относились к адвокатам Drexel с откровенным пренебрежением. Когда на одном из первых совещаний всех адвокатов в здании фирмы Питера Флеминга в Нью-Йорке Томас Кёрнин, ведущий адвокат Drexel, руководил дискуссией, в комнату вошел опоздавший к началу Лаймен. Едва переступив порог, Лаймен заговорил, перебив Кёрнина и высокомерно взяв роль лидера на себя. Кёрнин молча кипел от негодования.
Как ни странно, Джозеф не понимал, что в фирме господствует и поощряется другая, олицетворяемая Милкеном система ценностей: Drexel была ни чем иным, как корпоративным средством личного обогащения. Когда Джозеф попросил своих звезд» согласиться на меньшие премии, Блэк и его союзники выразили шумный протест. В итоге Джозеф все-таки уговорил Блэка принять привилегированные акции, хотя их количество стало предметом ожесточенного спора. Киссик оказался более сговорчивым и, помимо того, убедил принять предложение Джозефа сотрудников своего отдела. Сам Джозеф взял всю свою премию в 2,5 млн. долларов привилегированными акциями. Однако доля акций в премиальных, на которую согласились его подчиненные, в среднем не превышала 18%. Drexel сэкономила наличность всего лишь на 64 млн. долларов и выплатила свыше 200 млн. из капитала, в котором отчаянно нуждалась.
Тем не менее круговая оборона, которую держали адвокаты и сторонники Милкена и Фримена, казалась неодолимой. Обвинители вызвали Джеймса Ригана, главу Princeton-Newport, чтобы он сам прослушал пленки; Бэрд считал, что есть значительная вероятность того, что Риган, столкнувшись со столь дискредитирующим его доказательством, капитулирует и согласится сотрудничать. Бэрд, однако, просчитался. Риган явился в прокуратуру в повседневной одежде и бейсбольной кепке с залихватским девизом: «БЫВАЮТ В ЖИЗНИ ОГОРЧЕНЬЯ». Он прослушал записи и ушел, никак на них не отреагировав. Его адвокаты сказали обвинителям, чтобы те не мешкали и выдвигали обвинения. Бэрд пригрозил привлечь Princeton-Newport к суду на основании RICO[96] – Закона о борьбе с организованной уголовной деятельностью и коррупцией, направленного против организованной преступности и предусматривающего значительную компенсацию за убытки. Риган, казалось, не был обескуражен и заявил, что будет бороться до конца.
20 декабря, когда сообщество арбитражеров еще не оправилось от кризиса, его бывший лидер, исхудалый и непривычно бледный Айвен Боски явился в Манхэттенский федеральный суд. Для сдерживания сотен репортеров, фотографов, телевизионщиков и зевак, сгрудившихся на лестнице, ведущей в здание суда, пришлось выставить полицейские кордоны. Зал судебных заседаний был переполнен репортерами и юристами, прошедшими по специальным пропускам, которые проверялись судебными исполнителями. Когда Боски встал и обратился к федеральному судье Моррису Ласкеру, аудитория притихла и сосредоточилась.
Если бы не решительность Линча, инициатива Романе могла бы легко зачахнуть. Получив копию загадочного письма из Каракаса, Линч не придал ему большого значения. Оно казалось обычной жалобой на брокеров. Брокеры не были «инсайдерами» в обычном смысле слова, и письма такого рода поступали в КЦББ постоянно. Но причастность Bank Leu давала некоторую надежду. Bank Leu фигурировал в двух других недавних расследованиях КЦББ, включая дело Textron, закончившихся ничем. Поэтому Линч передал письмо своему заместителю Джону Старку, упорному следователю и прокурору на процессах, и тот сформировал следственную бригаду. Среди прочих в нее вошел Лео Уонг, тот самый юрист, который допрашивал Ливайна по делу Textron.
Опасения Энгела усилились, когда он и Блэк на следующей неделе встретились с Джозефом. Энгел знал„что Джозефу нравится добиваться согласия, запуская пробные шары, и не удивился, когда тот выразил обеспокоенность возможностью привлечения к суду конкретных должностных лиц в случае провала переговоров об урегулировании. «Тебе понравится, если двоим из вас, Аккерману и Кисейку, предъявят обвинение?» – спросил Джозеф.
Обвинители наконец получили хоть какое-то подтверждение. Конечный же результат превзошел все их ожидания. Брозенс был немедленно опрошен адвокатами Goldman, Sachs и Фримена и повторил свое дискредитирующее признание. Адвокатов охватила тревога. Ознакомившись более года тому назад со статьей в «Уолл-стрит джорнэл», где приводилась вышеупомянутая фраза Сигела, они предположили, что «Джорнэл» получила эту информацию от государственных обвинителей, пытавшихся таким образом оказать давление на Фримена. Это, по их мнению, означало, что у обвинителей наверняка есть источник информации – возможно, Сигел, – который рассказал им про разговор с Фрименом.
Хотя усилия сыскного агентства Кролла, обошедшиеся нанимателям в 1,5 млн. долларов, изрядно потрепали Сигелу нервы, их результаты оказались до смешного мизерными. Сигел, однако, хотел знать, как долго еще будет продолжаться организованная травля, которая отнюдь не ограничилась историей с частными детективами. Каждый раз, когда в печати упоминалось дело Фримена, Сигела пригвождали к позорному столбу как лжеца. В январе он встретился в Нью-Йорке с Бэрдом и едва не молил его о вынесении приговора. Бэрд вновь уговорил его потерпеть.
Карберри перечислил: Drexel; Kidder, Peabody; Селигман Харрис (лондонский брокер Боски); Малхирн.
«Вы знаете кого-нибудь в Drexel? – спросил Майер. – Кого вы там знаете?»
Пока директора выходили в угрюмом молчании из конференц-зала, Джозеф вернулся в свой кабинет и сделал самый непростой телефонный звонок за всю свою карьеру: он позвонил Милкену в Беверли-Хиллз и говорил с ним примерно 10 минут. Когда Джозеф сообщил ему результат голосования правления, Милкен сказал, что он уже узнал его от своих адвокатов. «Разве я не невиновен, пока моя вина не доказана! Разве это не свободная страна?» – настойчиво спрашивал Милкен.
«Это тот, кто никогда не слышал о Деннисе Ливайне, не видел его и не говорил с ним!»
«Он грязно выругался?» – продолжил юрист.
Фирма Robinson, Lake настаивала на том, чтобы Милкен перестал быть затворником и согласился на несколько интервью для прессы. Милкен отнесся к этой идее с подозрением. Сэндлер тоже поначалу был не в восторге от такой перспективы, опасаясь, что Милкен слишком простодушен, чтобы идти на риск, давая интервью кому-то не из числа тщательно отобранных «идеологов» вроде Эдварда Эпстайна. Но как только Сэндлера и Милкена заверили, что содержание каждого интервью будет строго контролироваться на наличие таких составляющих, как «придание человеческой притягательности» Милкену и отстаивание идей, позитивных с точки зрения его защиты, они дали согласие.
Однажды поздно вечером на неделе Дня благодарения Ракофф и Сигел незаметно вошли через черный ход в массивное здание федеральной почтовой службы в деловой части Манхэттена, на другой стороне улицы от башен Центра международной торговли. Место и время – 10 вечера – были выбраны по соображениям секретности. Ракофф провел Сигела в отделение почтовой полиции, где тот впервые встретился с Карберри. Внешность Карберри соответствовала его репутации чревоугодника: Сигел не мог не заметить пятен кетчупа на рубашке, обтягивавшей необъятный живот Сигел также познакомился с Дунаном, который, как он узнал, был назначен его «ведущим» на время секретного этапа сотрудничества с правоохранительными органами, и инспектором почтовой полиции Робертом Паскалем. Увидев в Дунане «прижимистого ирландца», Сигел решил, что с ним надо держать ухо востро. Сигел был уверен, что никогда раньше не встречался с Дунаном, но что-то в этом человеке казалось ему неуловимо знакомым.
По пути в Bank Leu Ливайн сделал остановку в Ки-Бискейне, штат Флорида, чтобы посетить Уилкиса, который арендовал там дом почти на все лето. Уилкис приезжал туда из Нью-Йорка чуть ли не на каждый уик-энд. На сей раз он предвкушал длинный уик-энд Дня труда[77].
Я ничего не знаю». Ранее Питт разговаривал с Бобом Романе, служащим Merrill Lynch и бывшим юристом управления по надзору КЦББ, одним из участников истории с анонимным письмом из Каракаса. С тех пор Романе ушел из Merrill Lynch и занялся частной адвокатской практикой, Питт сказал Романе, что порекомендует его Мурадяну – одному из четырех служащих Боски, которым, как считал Питт, понадобится собственный адвокат «Лучше бы ему нанять адвоката», – сказал Питт Мурадяну и посоветовал ему позвонить Романе. Мурадян так и сделал, а затем позвонил жене.
Во вторник, 13 февраля 1990 года, в 11:15 вечера, Drexel подала прошение о защите от банкротства.
Кёрнин считал, что настало время связаться с КЦББ. Он договорился со Старком о встрече на неделе Дня благодарения и предложил в следующую субботу привезти с собой Джозефа. Кёрнин не видел смысла затягивать расследование, если его можно было быстро привести к благоприятному финалу. Еще в то время, когда он представлял интересы злополучной E.F.Hutton в скандальной истории с поддельными векселями, он не понаслышке узнал, насколько дурная слава может повредить операциям респектабельной фирмы, занимающейся ценными бумагами.
Далее он предложил конкретные меры для исправления ситуации. Во-первых, высшее руководство Kidder, включая Денунцио, Роша и Кранца, будет снято со своих постов и, если потребуется, уволено. Во-вторых, Kidder, Peabody полностью откажется от арбитража: Боссиди пришел к заключению, что инвестиционный банк не вправе заниматься арбитражем и что никакая Великая китайская стена не может надежно предотвратить злоупотребление конфиденциальной информацией. И в-третьих, фирма выработает надлежащее урегулирующее соглашение с КЦББ.
«В тюрьме не так уж плохо, – невозмутимо продолжал Обермайер, явно не учитывая, что Малхирн все больше разъяряется. – Там вы сможете отдохнуть от детей».
Юристы из Cravath и другие адвокаты тяжущейся стороны так и не получили подробного отчета о состоянии семьи Милкенов; но во время переговоров адвокаты Милкена сообщили им и судье по делу, что после уплаты дополнительных 500 млн. Милкен сохранит за собой примерно столько же. Они сказали, что порядка 300 млн. от этой суммы приходится на счета и товарищества самого Милкена, а остальное лежит на счетах его жены и детей. Милкен согласился утратить право на все активы, которые позднее будут сочтены утаенными им на момент урегулирования.
«Да», – ответил Бэрд.
«Нет», – ответил Сигел.
«Ты ужасно выглядишь», – бодро начал Ливайн. «Я был в тюрьме, и ничего, а на тебе лица нет. Все это чепуха, – продолжал он. – Пока ты знаменит, все это че-пу-ха». Он был под впечатлением того обстоятельства, что «Уолл-стрит джорнэл» в прошлый четверг посвятила ему статью на первой полосе с рисунком художника. Он велел Уилкису остановиться у тротуара возле газетного киоска и выскочил из машины.
Одними из первых жертв десятилетия использования кредита для биржевой игры стали арбитражеры. Подражая Боски, они восприняли его воззрения неосторожнее остальных и поплатились за это в наибольшей степени. В крахе арбитражеров заключался один из главных уроков кризиса: высокие доходы не обязательно являются рыночными аномалиями, но всегда являются мерилом еще большего риска. Это должно было быть очевидным для покупателей бросовых облигаций, которые также радовались прибылям, казавшимся несоразмерными риску. Однако большинство из них оставались ослепленными богом солнца из Беверли-Хиллз.
Боски был официально зарегистрирован как правительственный агент в понедельник, 17 сентября, когда он подписал урегулирующее соглашение с КЦББ. На следующий день он подписал соглашение о признании вины, заключенное с министерством юстиции. Когда вечером 15 сентября он развлекался на приеме, устроенном Гутерманом на борту «Куин Элизабет II», его адвокаты в поте лица доводили эти соглашения до ума. В ночь на воскресенье Питт спал всего два часа.
Джон Кэрролл, работавший с делом Drexel, был в тот день болен гриппом и находился дома, но его сослуживцы, сгорая от нетерпения, неоднократно звонили ему, дабы поделиться очередной новостью в связи с удачной находкой. Они даже прокрутили ему некоторые пленки по телефону.
Даже если учесть, что действующими лицами скандальной эпопеи являлись респектабельные «белые воротнички», всплеск насилия, вероятно, был неизбежен. Поставленные на карту деньги и власть были огромны; многие при иных обстоятельствах убивали или были убиты и за меньшее. Сигел боялся, что Боски организует его убийство, Боски со страхом ожидал того же от Милкена, а теперь Малхирн действительно отправился на охоту за Боски.
«Займитесь этим сию же секунду», – распорядился он.
В субботу, 17 декабря, Энгел вылетел в Калифорнию на празднование бар-мицва сына Милкена, стремясь выработать план дальнейших действий с Питером Аккерманом и Леоном Блэком, которые тоже были среди гостей. Джозеф приглашен не был. На вечеринке Энгелу удалось вовлечь Аккермана в разговор о Милкене и Джозефе, «Этот ничтожный ублюдок продает его, – сказал Энгел. – Есть только один способ этому помешать». И он открыл свою козырную карту: «Ты должен в понедельник влезть на свой стол и сказать: "Нет финансированию выкупа ЮЕЛ. Сейлсмены не продадут больше ни одной облигации». Это была дерзкая авантюра, способная парализовать сделку, от которой зависело будущее Drexel, с Милкеном или без него. Энгел считал, что одна лишь угроза этого вынудит Джозефа прекратить всякие разговоры об урегулировании.
После этого оставалось лишь сделать сенсационное заявление. Джулиани в Нью-Йорке и Шэд в Вашингтоне назначили на 4.30 пополудни в пятницу, 14 ноября, одновременные пресс-конференции. Линч и Карберри полагали, что созданы все предпосылки для главного триумфа системы обеспечения законности 80-х годов.
Обвинители начали с того, что отправили Хейлу повестку, но эта тактика себя не оправдала. Хейл пригласил адвоката и заявил, что не станет добровольно давать информацию, которая может быть использована против него в суде. Вступив в переговоры с его адвокатом, обвинители намекнули на возможность сделки с подзащитным и выразили готовность к получению «предложения», особенно в том случае, если Хейл способен «сдать» кого-нибудь из Princeton-Newport. В ответ Хейл сообщил, что никаких «предложений» делать не намерен. Обвинители решили использовать едва ли не последний шанс: вызвать Хейла на заседание большого жюри и предоставить ему судебный иммунитет, обязав тем самым давать показания. Это был рискованный шаг. Они понимали, что им, возможно, понадобилось бы привлечь Хейла к суду позднее, но считали, что сложившаяся ситуация не оставляет им другого выхода.
В марте 1989 года состоялся первый судебный процесс по делу, возбужденному на основании показаний Ливайна и Боски, – суд над Лайзой Джонс, обвиняемой в лжесвидетельстве. Линия защиты, выстроенная ее адвокатом Брайаном О'Нилом, не содержала, по большому счету, ничего, кроме попытки вызвать у присяжных заседателей сочувствие к молодой женщине, некогда убежавшей из дома. Джонс заняла место для дачи свидетельских показаний и, плача, сказала присяжным следующее: «На заседании большого жюри мне стало страшно… Я думаю, что я отвечала на вопросы неправильно просто потому, что не помнила, как все было на самом деле». Суду присяжных потребовалось всего четыре часа, чтобы признать Джонс виновной по всем пунктам: пяти – в лжесвидетельстве и двум – в препятствовании отправлению правосудия. При чтении вердикта Джонс рыдала. В комментарии, явно адресованном другим, потенциальным свидетелям, Романе, в частности, сказал, что государственные обвинители относятся к лжесвидетельству «очень серьезно».
Конференция 1987 года началась на первой неделе апреля в атмосфере страха. Ежедневно ходили слухи о скорой массированной облаве, перспектива которой после арестов Фримена, Уигтона и Тейбора казалась вероятной, как никогда. Энгел, однако, держался бесстрашно, чуть ли не вызывающе. Конференция по высокодоходным ценным бумагам 1987 года стала крупнейшей из всех; это была демонстрация преданности клиентов, объединившая свыше 2500 участников.
Тем не менее встреча оказалась плодотворной. Линч утверждал, что раскрытие отчетов по сделкам с ценными бумагами формально не является раскрытием «банковских операций», подпадающим под действие багамского статута о тайне вкладов. Аргумент об отделении сделок с акциями от операций с депозитами и наличными средствами казался несколько надуманным, но он получил решающую поддержку со стороны Bank Leu. Генеральный прокурор дал предварительное согласие. «Это не банковские, а брокерские операции», – сказал он, и Линч торжествующе согласился.
Сигел заверил судью, что он не проходит медикаментозное лечение и не наблюдается у психиатра. Судья Уорд спросил Сигела, какое образование тот получил. Сигел на мгновение замялся. Он собирался было назвать Гарвардскую бизнес-школу, свою альма-матер, но не смог. Ему было слишком стыдно. «Аспирантура», – наконец ответил он. Судья зачитал пункты заявления об обвинении: сговор о нарушении законов о ценных бумагах и уклонение от уплаты налогов при сокрытии денег, полученных от Боски. Сигел едва его слышал. Он вытирал слезы.
Однако переговоры застопорились, когда Милкен стал настаивать, что непременным условием того или иного варианта урегулирования является предоставление Лоуэллу иммунитета. Джулиани испытал глубокое разочарование. К его чести, он обуздал поспешные попытки завершить дела до его ухода в отставку. О прекращении дела Фримена до осуждения Милкена, призванного, так сказать, смягчить удар, не могло быть и речи. Джулиани ушел в отставку в конце января 1989 года и сразу же подвергся нападкам за ведение дел со стороны милкеновской «пиар»-команды. По мере того как кампания против него набирала обороты, дела Милкена и Фримена становились наиболее широко освещаемыми в масс-медиа неудачами в его в целом выдающемся послужном списке.
«Что здесь делает эта скотина?» – спросил он. Линч объяснил, что у Соннентала есть для Рейча повестка. «Теперь этот парень наш», – сказал Линч.
Тревога ожидания возросла, когда заговорила судья Вуд; ее тон был спокойным и ровным. Она сделала упор на «исключительный интерес» общественности к судебному разбирательству и выразила желание опровергнуть ряд неверных представлений, в том числе утверждения, что Милкен должен понести наказание за экономический спад в целом и крах индустрии сбережений и ссуд в частности. Вместе с тем она сказала, что Милкен не вправе рассчитывать на снисхождение на том основании, что он сыграл большую роль в экономическом буме. Она обратила внимание аудитории на принцип законности, согласно которому «все равны перед законом, независимо от степени богатства и влиятельности», и добавила, что «на наших финансовых рынках, где так много небогатых людей вкладывают свои сбережения, не должно быть подпольных махинаций. Это важное обстоятельство настоящий суд должен беспристрастно принять во внимание».
«Он явно проделывал все это не один, – сказал Фримен о Ливайне. – Кто еще, по-твоему, в этом замешан?»