СОСТАВИЛА ГРАФИК

Адвокаты согласились продолжать работу при условии, что банк прекратит всякую торговлю на сомнительный счет. Они не могли санкционировать то, что, возможно, явилось бы рецидивом преступления. Банкиры, дабы не вызывать лишних подозрений, были вынуждены согласиться заморозить активы на счете. Кроме того, им пришлось дать Питту и Рочу полный и правдивый отчет обо всем, что так или иначе произошло в связи с этим счетом. Отказавшись от «легенды» Майера, банкиры тем не менее настаивали на одном условии: они не будут разглашать подлинное имя владельца счета, ссылаясь на него только как на «мистера Икс».
Джозеф понял, что все, за что он и совет директоров боролись на протяжении последних трех лет, и все, на чем они строили свои карьеры, скоро пойдет прахом. Заявление Drexel о признании вины выторговало для нее еще один год жизни, но Милкен – человек, сделавший фирму тем, чем она являлась, – сам же в итоге ее и погубил.
«Нет, не было», – ответил Кэмпбелл.
«Наверное, какой-то желудочный вирус, – сказал он. – Все произошло так неожиданно». Как только Сигел снова остался один, он позвонил Мартину Липтону – адвокату, по его мнению, наиболее близкому ему как в личном, так и в профессиональном плане. Секретарша Липтона в Wachtell сказала, что босс в Хьюстоне, но дала Сигелу номер, по которому того можно было найти.
Чуть-чуть не дойдя до признания того, что Kidder, Peabody виновна в совершении преступления, Боссиди рассказал о проведенной аудиторами GE тщательной экспертизе, абсолютно непохожей на то очковтирательство, каковым, по мнению обвинителей, являлось расследование, проведенное Goldman, Sachs, и признал, что обнаружены «серьезные проблемы». Он особо подчеркнул, что GE купила фирму совсем недавно и ничего не знала об инцидентах, фигурирующих в расследовании. Предание фирмы суду на основании обвинительного акта могло полностью дискредитировать и, как следствие, разорить фирму, в результате чего 7000 ни в чем не повинных служащих остались бы без работы.
Дунай, прослушивавший разговор с параллельного телефона, услышал, как Сигел положил трубку; затем раздался еще один характерный щелчок – трубку положил Тейбор. Но связь не прервалась. Дунай услышал мужской голос в квартире Тейбора. «Теперь можно класть?» – спросил голос.
«Когда я начну давать показания, вы поймете, что как друг он оставлял желать много лучшего», – сказал Малхирн одному репортеру во время перерыва.
«Скажите, пожалуйста, в каком номере остановился Бернхард Майер?» – вежливо осведомился Соннентал.
Линч почувствовал, как в нем поднимается гнев. Он не был лично знаком с Лайменом, и избранный последним покровительственный тон уязвил его до глубины души.
Если Айвену Боски удастся отсудить половину имущества жены, он не просто станет намного богаче: он вернет себе около 50 млн. долларов торговых прибылей товарищества, насквозь запятнанного его преступлениями. Это, несомненно, не тот исход, на который рассчитывали правоохранительные органы в период достижения урегулирования с арбитражером.
«Он по уши в дерьме», – ответил Джозеф.
На следующий день в кабинете начальника отдела мошенничеств федеральной прокуратуры зазвонил телефон. Это был Лаймен, который сказал, что хочет встретиться с Карберри у него в кабинете в субботу, когда визит не будет бросаться в глаза. Карберри не был удивлен. Он предполагал, что Лаймен попытается для смягчения приговора заключить сделку о признании вины. Карберри считал, что Ливайну «конец» от одних лишь обвинений в уклонении от уплаты налогов и лжесвидетельстве, не говоря уже об инсайдерской торговле.
Следователи КЦББ с нетерпением ожидали разъяснения по сомнительным сделкам. Питт повторил объяснение, одобренное Кулсоном, настаивая на том, что Майер принимал решения об инвестировании по целому ряду контролируемых счетов банка. Питт сказал, что клиенты банка никак не вмешивались в управление портфелями, вследствие чего никакой инсайдерской торговли, являющейся, очевидно, предметом расследования КЦББ, быть не могло. В подтверждение доводов банка Питт предложил представить банковские документы без имен клиентов. Майер, добавил он, готов свидетельствовать под присягой. Питт попросил об одном: дать банкирам еще немного времени для сбора материалов. С трудом сдерживая скептицизм, юристы КЦББ неохотно согласились.
Вскоре Кэри Молташу, бывшему сотруднику филиала Drexel в Беверли-Хиллз, который перевелся в Нью-Йорк, но по-прежнему совершал торговые операции для Милкена, позвонил Чарльз Тернер, который вел документацию по операциям Боски и Милкена. Тернер велел Молташу избавиться от всех записей, имеющих отношение к совместным операциям Милкена и Боски. Позднее он перезвонил, чтобы получить «свежие новости» о положении дел с Боски, и Молташ заверил его, что записи уничтожены. Молташ спросил, что, собственно, происходит. Тернер был уклончив, но вскользь упомянул о том, что у Милкена запланирована встреча с Боски в отеле «Беверли-Хиллз».
Малхирн сел за руль, завел машину и поехал по длинной и извилистой подъездной аллее по направлению к Нортуорд-авеню. Цель поездки: убить человека, повинного во всех его мучениях, того, кого он когда-то считал одним из своих самых близких друзей, – Айвена Боски. После этого «охота за головами», как он позднее назвал свою «миссию», должна была завершиться.
Кроме того, Ливайн посоветовал банкирам нанять хорошего адвоката, чтобы сбить КЦББ со следа. Он предложил Питта, бывшего генерального юрисконсульта КЦББ, имевшего теперь частную практику в вашингтонском офисе Fried, Frank, Harris, Shriver&Jacobson. Ко времени отъезда Ливайна Майер и Плечер испытывали огромное облегчение. Они вкратце изложили план обмана КЦББ главному управляющему багамского филиала Жану-Пьеру Фрессу. «Это, похоже, правильный путь», – согласился Фресс.
Drexel развернула наиболее претенциозную кампанию по мобилизации капитала за всю свою историю. Фирма составила график 20 тщательно подготовленных презентаций, так называемых «гастрольных представлений», для потенциальных покупателей от Токио до Цюриха. Она обхаживала состоятельных людей и организации, на сей раз предлагая доли облигаций покупателям, а не приберегая их для товариществ Милкена. В ход шли все возможные средства убеждения. Сотрудники Drexel даже раздавали образцы продукции RJR Nabisco (резаный белый хлеб в вакуумной упаковке, арахис «Плантер'с», печенье «Орео», жевательную резинку «Кеафри»), а также футболки и хлопчатобумажные спортивные свитера с логотипом RJR. Джозеф понимал, что от этой сделки зависит будущее фирмы.
Вскоре после ужина в честь Кёррана, когда Картушелло и Макинэни старались подбодрить сослуживцев и добиться прежних темпов совместной работы, Карберри ошеломил коллег объявлением о своей отставке. Объясняя свое решение, он сказал, что расследования двух главных дел – Drexel и Фримена – затянутся, вероятно, на годы. Кроме того, Карберри не видел в деле Фримена достойного интеллектуального вызова. Оно в отличие от дела Милкена представляло собой сравнительно простой обмен внутренней информацией и не требовало для успешного завершения ничего, кроме подкрепления другими доказательствами. Были и другие причины. Еще при вступлении в должность начальника отдела мошенничеств в 1986 году Карберри чувствовал, что он явно засиделся в окружной прокуратуре, где обычно никто не работал дольше трех-четырех лет. Он же проработал в ней восемь лет. Его самые близкие друзья уже уволились. Для него настало время двигаться дальше.
Кранц с его глуповатой безмятежностью делу не помог. «В чем загвоздка? Объясните, – сказал он, обводя взглядом государственных юристов, которые молча обдумывали слова Шварца. – Я просто не понимаю, какое нарушение имеется в виду».
Вскоре после судебного заседания федеральный окружной прокурор Рудольф Джулиани провел пресс-конференцию. Последние аресты, сказал он, – это только начало «очень долгого и важного расследования». В комментариях, явно адресованных Милкену, Drexel, Фримену, Уигтону, Тейбору и другим, пока не названным махинаторам, Джулиани заявил: «Если им присущ здравый смысл и хоть какие-то моральные устои, то они просто обязаны пойти на сотрудничество и постараться помочь федеральным властям расхлебать эту кашу».
Данная оценка была некорректной, поскольку большая часть указанных прибылей досталась не Боски, а его инвесторам. Не зная, что прибыли извлекались нелегально, инвесторы по закону были не обязаны их возвращать. Доля Боски в этих прибылях была гораздо меньше; на момент заключения урегулирующего соглашения его активы составляли в общей сложности менее 200 млн. долларов. КЦББ могла бы обратить на это внимание масс-медиа; вместо этого в статье сообщалось: «В конце прошлой недели одна представительница КЦББ в телефонных разговорах с журналистами неизменно отказывалась от комментариев». Таким образом, тезис о том, что на самом деле Боски нелегально заработал намного больше того штрафа, который на него наложили, был подхвачен другими средствами массовой информации и обрел многочисленных сторонников. Вскоре его нелегальные доходы оценивались в публикациях аж в 300 млн.
При дальнейшем рассмотрении выяснилось, что почерк Дала не совпадает ни с одной из записей в приобщенных к делу биржевых тикетах. В дни, указанные на двух из них, Дала даже не было в Беверли-Хиллз. В нижней части одного тикета стояли инициалы «М.М.». Увидев квитанции, Дал понял, что произошло: Милкен попросту заставил его [Дала] помощницу внести сделки в его отчеты. Дал заключил, что обвинение, так сказать, ошиблось адресом, что он сможет доказать свою непричастность. Он был уверен, что Милкен его в этом поддержит.
Карберри и юристы КЦББ Конг, Соннентал и Фишер вылетели в Лондон и встретились с Плечером в лондонском офисе Fried, Frank. Плечер давал показания два полных рабочих дня и оказался намного более откровенным, чем, возможно, был бы уклончивый и скрытный Майер. Он подробно описал одержимость «мистера Даймонда» секретностью, его поведение при открытии счета, создание панамской корпорации, сделки, предшествовавшие предложениям о поглощении, снятия наличных со счета и уничтожение изобличающих документов. Плечер, бухгалтер по специальности, помнил все до мельчайших деталей. Хотя Плечер ни разу не назвал настоящее имя мистера Даймонда, упоминая о нем только как о «мистере Икс», он сказал, что это инвестиционный банкир, живущий в Нью-Йорке. КЦББ получила то, что хотела, и быстрое продвижение следствия произвело впечатление даже на Карберри.
Если Карберри был толстяком с суховатым чувством юмора, то Бэрд был высок, худощав, серьезен и сладкоречив. Он вырос на Среднем Западе и окончил Висконсинский университет. Бэрд, пожалуй, занял даже более жесткую позицию, чем Карберри. Имея за плечами опыт работы в тяжелейших областях правового принуждения, он совершенно спокойно относился к тому факту, что Фримен, Уигтон и Тейбор были арестованы и закованы в наручники. Его четкие воззрения на праведное и неправедное были очень близки тем, что исповедовал Джулиани.
Милкен прочел сообщение на экране своего «Куотрона» и ничего не сказал. Он сидел за столом и отвечал на звонки. Его коллеги пристально за ним наблюдали, пытаясь понять, что у него на уме. Милкен имел задумчивый вид, но в остальном вел себя так, будто ничего не произошло. Все были поражены его самообладанием.
«Деннис Ливайн?» – спросил Питт. По выражению лица Майера он сразу же понял, что угадал.
Очевидно, что еще до того, как Drexel заключила сделку о признании вины, Блэк и Питер Аккерман взяли курс на совершение сделок и получение гонораров авансом вне зависимости от последствий и будущих рисков. Осенью 1988 года Drexel по настоянию Блэка согласилась поддержать враждебное поглощение West-Point Pepperell сторонником Милкена Уильямом Фарли, чья Fruit of the Loom была уже перегружена обязательствами по бросовым облигациям, ранее размещенным Drexel. В начале января 1989 года Аккерман внес на рассмотрение комитета по развитию андеррайтинга сделку, предложенную бывшим инвестором Боски Мешуламом Риклисом, – выкуп за 175 млн. долларов компании Trans Resources, которая владела израильской Haifa Chemical Co.
«Отложите ваши принципы до лучших времен», – посоветовал Обермайер, что окончательно вывело Малхирна из себя.
Прослушав записи телефонных разговоров Кэмпбелла, Уонг узнал, что молодой брокер почти ежедневно созванивается со служащим Bank Leu по имени Бернхард Майер. Их постоянный контакт не вызывал удивления; банк, несомненно, был крупнейшим клиентом Кэмпбелла. Последний, перейдя в Smith Barney из Merrill Lynch, сохранил Bank Leu в качестве клиента. «Вам когда-нибудь приходило в голову, что мистер Майер имеет доступ к внутренней информации?» – спросил Уонг.
Страсти продолжали накаляться. В понедельник, 17 ноября, «Уолл-стрит джорнэл» вынесла на первую полосу статью, где говорилось, что Drexel, Милкену, Айкану, Познеру и Джеффрису отправлены повестки. На следующий день газета потрясла Уолл-стрит известием о том, что КЦББ утвердила официальный приказ на проведение расследования деятельности Drexel. В статье были названы 12 компаний, также фигурировавших в расследовании. А еще через день «Джорнэл» сообщила, что к следствию по делу Drexel приступило федеральное большое жюри.
Он также понимал, что если будет решено использовать Боски в качестве тайного агента, то на первый план выйдут вопросы секретности. Карберри доверял Линчу и его ближайшим помощникам, но ничего не знал о членах Комиссии и их политических пристрастиях. Позвонив Линчу, чтобы сообщить о разрешении, полученном от Джулиани, он сделал упор на необходимость обеспечения абсолютной секретности. «Любую утечку информации я расценю как препятствование отправлению правосудия, – предупредил Карберри, – и всерьез подумаю над тем, чтобы выдвинуть обвинение».
Вскоре после этого Малхирн вышел из дома, сел в машину и поехал к въездным воротам. Полицейский подал машину вперед и отрезал ворота от проезжей части. Он вылез из автомобиля, подошел к машине Малхирна и сразу увидел на заднем сиденье пистолеты. Он конфисковал оружие, но не стал арестовывать Малхирна, так как тот имел на него разрешение и не вывез его за пределы своего земельного участка. Малхирн был явно возмущен, но не стал скандалить и уехал обратно.
«Ну и что?» – спросил Дрю, когда Снайдер показал ему два чека, выписанных Зубиллагой в том месяце. В суммах, 4500 и 839,39 долларов, не было ничего пугающего, а получателем по чекам являлся некто Брайан Кэмпбелл. «Я знаю этого парня, – сказал Снайдер. – Это один из институциональных брокеров здесь, в Merrill Lynch».
«Это повестка от КЦББ или от большого жюри?» – спросил Джозеф. Сигел сказал, что от КЦББ. У Джозефа, казалось, отлегло от души. «Не волнуйся, – сказал он. – Продолжай работать. Незачем уходить в отпуск. Фирма прикроет тебя на все сто».
Молташ, как и Ньюберг, «засветился» на пленках. В связи с этим он решительно заявил, что привлекать его не за что, ибо он всего лишь временно заменял Ньюберга в тот день, когда были записаны звонки; но никто не думал, что обвинители сочтут это убедительным. И действительно, всего за день до решения большого жюри Молташа известили, что он попал в число обвиняемых.
«Мне есть, – ответил Уилкис. – Моя жизнь, вероятно, кончена. Но я защищу тебя». Секола сказал, что скоро приедет в Нью-Йорк, так как летом он будет работать в Dillon, Read. Уилкис пообещал, что они встретятся.
Это был Боб Литт, его адвокат из Williams&Connolly, и от хорошего настроения Дала не осталось и следа. «Не знаю, как вы на это отреагируете, – сказал Литт, – но вам пришла повестка о привлечении к уголовной ответственности. Я шокирован».
«Давайте их арестуем», – предложил Карберри. Джулиани согласился без малейших колебаний. Возможная реакция общественности даже не обсуждалась. Аресты были обычным делом. На основании подписанного Дунаном аффидевита с обвинением в совершении преступления, составленного по стенографическим записям, сделанным Паскалем на допросах Сигела, сотрудники прокуратуры получили необходимые ордеры на арест. После этого Дунай спешно отправился на квартиру Тейбора в Верхнем Ист-Сайде.
Старк был не намерен помогать Drexel, коль скоро фирма собиралась сопротивляться. «Комиссия, – холодно сказал он, – еще не готова делиться с вами своими соображениями на этот счет». Когда Кёрнин попросил «изложить приоритеты» КЦББ в части того, в чем он видел необоснованно длинный перечень запрашиваемых документов, Старк отказал ему и в этом. Когда же Кёрнин вновь предложил привезти Джозефа в Вашингтон, он получил категорический отказ. Старку было ясно, что, несмотря на декларируемую готовность к сотрудничеству, последнее в планы Drexel ни в малейшей степени не входит. Что же до Кёрнина, то он был сбит с толку крайне негативной реакцией КЦББ на объяснение Drexel о 5,3 млн. долларов.
В понедельник, 15 февраля, Малхирн чувствовал себя настолько подавленно, что опять не появился на работе. Во вторник его эмоциональное состояние сменилось другой крайностью: он был возбужден и чрезмерно активен. Утром он посетил зубного врача и прибыл в офис, будучи преисполненным энтузиазма. Он сказал сослуживцам, что те хорошо поработали и заслужили передышку. Малхирн заказал на следующий понедельник пять вертолетов и сообщил коллегам, что в этот день, после закрытия рынка, он отвезет их в Атлантик-Сити, где они будут играть в азартные игры и веселиться, пока не надоест. Наутро они прилетят обратно к открытию рынка. Все расходы Малхирн взял на себя. Это был необычайно широкий жест даже по меркам Малхирна.
«Лайза Джонс?» – спросил Кёрнин. Обвинители не ответили.
Очевидно, что еще до того, как Drexel заключила сделку о признании вины, Блэк и Питер Аккерман взяли курс на совершение сделок и получение гонораров авансом вне зависимости от последствий и будущих рисков. Осенью 1988 года Drexel по настоянию Блэка согласилась поддержать враждебное поглощение West-Point Pepperell сторонником Милкена Уильямом Фарли, чья Fruit of the Loom была уже перегружена обязательствами по бросовым облигациям, ранее размещенным Drexel. В начале января 1989 года Аккерман внес на рассмотрение комитета по развитию андеррайтинга сделку, предложенную бывшим инвестором Боски Мешуламом Риклисом, – выкуп за 175 млн. долларов компании Trans Resources, которая владела израильской Haifa Chemical Co.
Ливайн вкратце рассказал Уилкису о последних событиях. Среди прочего он сообщил, что после того как Майер впервые сказал ему о том, что КЦББ интересуется торговлей Кэмпбелла, он обратился за советом к Боски. Боски порекомендовал ему адвоката по имени Харви Питт. «Он вытаскивал меня из сотен подобных неурядиц», – сказал Боски Ливайну.
Вернувшись в Нью-Йорк в первую неделю августа, Боски позвонил Мурадяну в офис в нижней части Манхэттена.
Сигелу не надо было объяснять, что значит «своими силами». Он знал, на что способен Дунай. Спустя несколько недель после первоначальных допросов Дунай впервые говорил с Сигелом по телефону. Его голос, слегка искаженный телефонной связью, звучал до боли знакомо. Внезапно у Сигела мороз пробежал по коже. Он вспомнил. Он мысленно вернулся в тот осенний вечер, когда, находясь в спальне и глазея из окна на детскую площадку, он ответил на телефонный звонок.
Были проблемы и с сотрудничающими свидетелями. Поневоле находясь во Флориде, вынужденно безработный Сигел, которому оставалось лишь терзаться дурными предчувствиями относительно срока предстоящего тюремного заключения, просил назначить ему наказание, как это уже произошло с Боски. Но Бэрд отделывался обещаниями, что вот-вот будут предъявлены новые обвинения Фримену и что показания Сигела сослужат ему службу при вынесении приговора. Бэрд не хотел терять средство воздействия на Сигела, которым обвинение пожертвовало, уступив Боски.
Во второй половине дня Кэрролл и Фарделла прибыли в кабинет Романе на Сент-Эндрюс-плаза, чтобы ждать там звонка от адвокатов Милкена. В здании суда заблаговременно собралось и дожидалось конечного срока, 3 часов пополудни, большое жюри. Время шло, звонка все не было, и Фарделла отправился в здание суда, чтобы присоединиться к большому жюри. Его члены уже заслушали доказательства обвинения, и Фарделла сделал для них обзор дела. Оставалось только проголосовать.
Энгел прилетел обратно в Беверли-Хиллз, чтобы встретиться с комитетом по проведению конференции и составить план первого Бала хищников, на котором не будет Милкена. Он настоял на том, чтобы никто не пытался занять на конференции место Милкена – даже Джон Киссик, которого Джозеф ранее назвал бесспорным наследником Милкена, обойдя молчанием Аккермана, чья кандидатура вызывала слишком много разногласий, и Треппа, не обладавшего должной благопристойностью и необходимыми управленческими качествами. (Кроме того, в отличие от Кисейка двое других кандидатов оставались под следствием, и Джозефу не хотелось еще одного обвинительного акта, который наверняка привел бы к закрытию филиала в Беверли-Хиллз.) Энгел распорядился, чтобы никто не произносил речей, которыми Милкен обычно задавал тон каждого дня конференции. Вместо этого было решено показать на конференции видеофильм, прославляющий Милкена. В этом, собственно, и состояла ее главная цель – отдать щедрую эмоциональную дань Милкену с помощью фильма.
За многие годы и при разных федеральных прокурорах ведомство приобрело репутацию содружества осторожных и кристально честных профессионалов. Средства были так же важны, как и результаты, даже если это означало, что потенциально удачные, но базирующиеся на уликах, добытых не вполне легальным путем, дела не принимаются к рассмотрению. Даже самые молодые помощники федерального прокурора должны были соответствовать высоким стандартам. Рекламы избегали. Рудольф Джулиани, назначенный федеральным окружным прокурором в 1983 году, быстро и без ущерба для репутации ведомства провел ряд смелых новаций.
Через день после признания Сигела, в субботу, рабочую группу Kidder, Peabody вызвали на Сент-Эндрюс-плаза для встречи с Джулиани, Карберри, начальником уголовного отдела Уилсоном и Картушелло, обвинителем, в чьем ведении находилось дело Фримена. Среди прочих на встрече присутствовали Линч и Старк из КЦББ, поскольку любое разрешение ситуации с Kidder, Peabody потребовало бы соглашения с Комиссией, Марвин Шварц, партнер в Sullivan&Cromwell, присутствовал как ведущий адвокат Kidder, Peabody. Кроме того, во встрече участвовали Кранц, Хэндрос и Гэри Нафталис – адвокат Уилкиса, нанятый Хэндросом представлять интересы GE.
«Что здесь делает эта скотина?» – спросил он. Линч объяснил, что у Соннентала есть для Рейча повестка. «Теперь этот парень наш», – сказал Линч.
Если бы не решительность Линча, инициатива Романе могла бы легко зачахнуть. Получив копию загадочного письма из Каракаса, Линч не придал ему большого значения. Оно казалось обычной жалобой на брокеров. Брокеры не были «инсайдерами» в обычном смысле слова, и письма такого рода поступали в КЦББ постоянно. Но причастность Bank Leu давала некоторую надежду. Bank Leu фигурировал в двух других недавних расследованиях КЦББ, включая дело Textron, закончившихся ничем. Поэтому Линч передал письмо своему заместителю Джону Старку, упорному следователю и прокурору на процессах, и тот сформировал следственную бригаду. Среди прочих в нее вошел Лео Уонг, тот самый юрист, который допрашивал Ливайна по делу Textron.
Боски был сама бесстрастность. «Это высокотехничный бизнес, где есть поле для маневра», – сказал он.
«Деннис Ливайн знает, кто ты», – угрожающе произнес Уилкис.
Хейл сказал Бэрду, что был уволен после того, как уклонился от выполнения этих поручений. Несмотря на то, что Хейл не смог ничего сообщить обвинителям о связи Ригана с Фрименом, он как свидетель неожиданно стал выходить на первый план. Он, в частности, подсказал новые направления расследования. Насчет Drexel он сказал, что не может быть никаких сомнений в том, что Ньюберг является добровольным соучастником. Помимо того, у Ньюберга была помощница, Лайза Энн Джонс, которая, вероятно, могла подтвердить многое из рассказа Хейла, потому что она часто проводила операции для босса. Более того, Хейл сообщил, что есть значительная вероятность того, что телефонные разговоры о «парковках» были записаны на пленку без ведома тех, кто их вел. Хейл пояснил, что в офисе Princeton-Newport установлена аппаратура, записывающая разговоры трейдеров фирмы, не входящих в ее высшее руководство. Какие системы есть во многих фирмах, где они обычно используются для разрешения споров с клиентами о заказах и их выполнении.
«Не могу решиться, – сказал Милкен. – Мне так тревожно…»
Джозеф пытался объяснить обвинителям тонкий механизм деятельности фирмы, но годы открытого вызова правоохранительным органам и информационной войны с ними теперь принесли свои плоды. Обвинители испытывали к преданным сторонникам Милкена главным образом презрение. То обстоятельство, что даже накануне капитуляции Drexel продолжала настаивать на смягчении вины Милкена, приводило их в ярость. Drexel, не желая опротестовывать позицию Милкена, упорно не желала открыто признать, что выплата 5,3 млн. долларов была частью подпольных махинаций с Боски. Она не хотела увольнять Милкена. Она по-прежнему намеревалась выплатить Милкену причитавшееся ему в том году вознаграждение в размере свыше 200 млн. долларов.
Уильямс, однако, сознавал, что он не может представлять служащих, уже получивших повестки. Таковыми являлись Лоуэлл Милкен, Молташ, Тернер и Аккерман. Но Уильямс успокаивал себя тем, что эти свидетели – возможные «мишени» – попадут в «дружественные» руки. Группы защиты тщательно подыскивали адвокатов для рекомендации свидетелям, которых сами представлять не могли. При этом, разумеется, принимались в расчет их опыт и репутация, но не эти критерии являлись определяющими. Большее значение придавалось тактике, которой тот или иной адвокат обычно придерживался по отношению к государственному обвинению. Уильямсу и другим требовались адвокаты, предпочитавшие в силу своего кредо бороться с обвинением, а не сотрудничать с ним.
К тому времени, когда Джозеф вошел в кабинет Лаймена, тот уже был неплохо осведомлен о последних событиях. Джозеф, как Мог постарался объяснить суть того, в чем он видел рискованный выбор для Drexel, сделав упор на угрозе непредоставления фирме кредита в случае предъявления ей обвинения и на том, что он делает стараясь защитить Милкена. На Лаймена это, видимо, не произвело никакого впечатления. Вместо разговора по существу он принялся читать Джозефу лекцию о принципах правосудия, философии и понятиях добра и зла. Затем он ошеломил Джозефа, сравнив его решение с преследованием нацистами евреев. Он утверждал, что Джозеф лишает Милкена его прав еще до суда. «Это первый шаг к концентрационным лагерям, – заявил Лаймен. – Ни один человек не вправе лишать другого человека его прав и свобод».
В декабре Бэрд и его коллеги наткнулись на ценную улику против Милкена. При кропотливом изучении документов, изъятых из бухгалтерии Боски, следователи обнаружили скоросшиватель из личных бумаг Боски с грифом «Улаживание разногласий с DBL». В папке, которую, судя по всему, вела секретарша Боски, было то, что сильно напоминало те самые сводные ведомости, которые подготовил, а затем уничтожил по приказу Боски Мурадян, его бухгалтер. Кэрролл немедленно вызвал Мурадяна, чтобы тот на них взглянул.
«Вы позвонили для обсуждения повестки? – спросил Линч. – Если да, то непонятно, почему это не может подождать. Я в отпуске».
Когат поступил во внутреннюю адвокатскую фирму Милкена в 1984 году, и она была переименована в Victor, Cogut&Sandler. С самого начала ему было ясно, что она не является юридической фирмой в полном смысле слова; ее основными клиентами были Drexel, Милкен и его семья, а ее контора располагалась на третьем этаже офисного здания Drexel, принадлежавшего братьям Милкен. По приходе в фирму Когат надеялся, что ему поручат работу по налоговому планированию и управлению венчурными вложениями Drexel, но в итоге он в основном работал на Лоуэлла Милкена, который осуществлял надзор за деятельностью всех товариществ под эгидой Drexel.
Педовиц позвонил Сигелу в тот же день. «Утром первым делом приезжайте ко мне», – мрачно сказал Педовиц, не вдаваясь в детали.
Сделка о признании вины между Drexel и федеральной прокуратурой зависела от достижения фирмой урегулирования с КЦББ. В Вашингтоне для Комиссии, все еще страдавшей от инспирированной Drexel публичной порки после заключения сделки с Боски и всего, что за этим последовало, настало время отомстить.
«Ты идиот, – орал Нафталис на Уилкиса. – Ты пытаешься выгородить этого сосунка. Неужели ты не понимаешь, что за это они добавят к твоему приговору от четырех до пяти лет? Ты чуть не загубил все дело. Карберри теперь ненавидит тебя. А это плохо».
Возясь с ключами и багажом у парадной двери своего дома в Беверли-Хиллз, Джим Дал услышал телефонный звонок. Стояло начало сентября 1988 года, и Дал был более загорелым и светловолосым, чем обычно, чувствуя себя вновь полным сил после ежегодного отпуска у моря рядом с Джэксонвиллом, Флорида, неподалеку от его родного города. Когда Дал вошел в дом, телефон еще звонил, и он взял трубку.
Недвусмысленно подтверждая, что Princeton-Newport в свою очередь парковала акции для Drexel, Миган отвечает: «А теперь я держу на балансе не что иное, как твою позицию».
«Варранты достались управляющим фондами?» – спросил Джозеф.
В среду, 17 февраля, Малхирн снова впал в депрессию; он накричал на дантиста (у него опять разболелись зубы), и тот выписал ему рецепт на кодеин. Малхирн не знал, что главные неприятности в связи с правительственным расследованием у него еще впереди.
«Я тебя никогда не прощу, – сказал он, повысив голос. – Я никогда не прощу тебя за то, что ты сделал с бизнесом и со всеми, кто в нем участвует. Прежним ему уже не быть. Как ты мог так поступить? Как ты мог?»
В «укрытии» Милкена, столь тщательно возведенном и охраняемом Williams&Connolly и Paul, Weiss, зазияла огромная дыра.
Проще всего «забрасывать» обвинителей «говном, не выходя из укрытия», адвокаты Милкена могли, представляя как можно больше потенциальных свидетелей. Однако адвокатский Кодекс профессиональной ответственности предостерегает от этого: адвокат не может представлять клиента, проходящего по делу другого его подзащитного в качестве сообвиняемого или свидетеля обвинения. Принимая во внимание высокую вероятность того, что Дала могли вызвать повесткой для дачи показаний по делу Милкена, намерение Уильямса его защищать являлось, по большому счету, нарушением Кодекса. Но в то время Дал еще не получил повестки, так что Уильямс имел в этом смысле свободу действий, которой успешно воспользовался. Дал благоговел перед Уильямсом и охотно нанял его и Williams&Connolly; то же самое сделали Уоррен Трепп и еще один служащий калифорнийского филиала Drexel.
Хотя признание по шести пунктам грозило Милкену лишением свободы почти на 30 лет (осуждение на процессе по большему числу пунктов означало соответствующее увеличение максимально возможного срока), его адвокаты в разговорах с ним преуменьшали вероятные сроки заключения. Однажды Лаймен пригласил других адвокатов Милкена – Флюменбаума, Сэндлера, Армстронга и Литта – на совещание и попросил каждого из них оценить возможные сроки заключения в случае, если Милкен выйдет на процесс и будет осужден, и в случае признания в шести преступлениях до суда. Никто, кроме Литта и Флюменбаума, не «дал» Милкену больше года тюрьмы при осуждении на процессе. Флюменбаум «дал» 5 лет. Литт привлек к себе свирепые взгляды остальных, «дав» Милкену от 15 до 20 лет, если тот выйдет на процесс, и от 3 до 10 лет при заключении сделки о признании вины. «Он ни за что не получит меньше, чем Боски», – тихо сказал Литт.
Тем не менее Малхирн, очевидно, сумел в тот раз взять себя в руки. Позднее, в январе 1988 года, стало известно, что Давидофф согласился сотрудничать и признать себя виновным в одной фелонии. Теперь Малхирну приходилось допускать вероятность того, что Давидофф дает уличающие его показания. Мало того, от своего адвоката он узнал, что Боски, вероятно, тоже пошел против него. Главная же неприятность заключалась в том, что фелонией, в которой в итоге признался Давидофф, было нарушение допустимого соотношения собственного и привлеченного капитала посредством парковок, в которых Малхирн по-прежнему упорно отказывался видеть состав преступления.
Боски сидел у себя в номере как на иголках. Официант, который привез заказанный им ленч, постучался и вкатил столик. Чуть ли не вслед за ним пришел Милкен. Боски поздоровался с Милкеном и принялся нервно расхаживать туда-сюда, пока официант в черной тужурке возился с кушаньями, столовым серебром и льдом. Времени у собеседников было мало, и Боски не долго думая сказал официанту: «Отлично, оставьте все как есть. Пожалуйста, уходите».
22 мая аккуратно подстриженный Боски, одетый в черный костюм и белую рубашку, впервые появился в суде в роли свидетеля, к которой он готовился с тех самых пор, как в 1986 году согласился признать себя виновным. Выступил он в этой роли хуже некуда. Он держался скованно и неуклюже и давал уклончивые ответы. Его то и дело подводила память. Он почти ничего не помнил о событиях, про которые на первых допросах рассказывал с множеством деталей. Позволив ему начать отбывать наказание (отсидев полтора года в Ломпокской тюрьме, Боски в декабре 1989 года был переведен в один из исправительных домов[107] Бруклина), обвинители утратили большинство рычагов воздействия на него. Пуччио мог запросто подвергнуть сомнению достоверность показаний Боски на перекрестном допросе, сославшись на расхождения с его предыдущими заявлениями обвинителям, однако в большинстве случаев более дискредитирующими для Малхирна были его ранние, досудебные показания, и Пуччио счел это излишним.