ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ ДНЯ

На первой неделе июля, почти через месяц после признания Ливайна, Рейч занимался защитой от насильственного поглощения клиента Wachtell, Lipton NL Industries – конгломерата, некогда известного как National Lead. После попытки самоубийства в Калифорнии Рейч утешал себя мыслью об отсутствии вещественных доказательств его причастности к торговле Ливайна. Он решил, что в случае вызова на допрос будет все отрицать. Чтобы отвлечься от этих мыслей, он более исступленно, чем когда-либо, погрузился в работу, отправив жену и детей на лето в Хэмптонс.
Когда Хэндрос сообщил Боссиди о неутешительном итоге встречи, тот пришел в ужас. Положение, в котором оказалась Sullivan&Cromwell, было, по его мнению, хуже некуда. Нужно было что-то предпринимать, и быстро. Боссиди помнил о катастрофических последствиях обвинительного акта для E.F.Hutton и считал, что таковой погубит репутацию Kidder, Peabody даже в том маловероятном случае, если фирма в конце концов выиграет дело.
Джонс могла быть привлечена к суду только в случае лжесвидетельства. Однако, несмотря на обещания обвинителей и свое прошлое признание в парковках Дунану, она не желала даже слышать слово парковки» и обсуждать связанные с ними суммы вознаграждений и категорически отрицала сам факт проведения ряда сделок и регистрации припаркованных позиций. (Джонс не знала, что обвинение располагает пленками, где записаны ее телефонные разговоры с PrincetonNewport.) Во время одного из перерывов между допросами проводивший их сотрудник прокуратуры Марк Хэнсон предупредил ее адвоката, что его клиентка лжесвидетельствует. Случилось так, что адвокат работал в Cahill Gordon – фирме, которая представляла Drexel. В связи растущей озабоченностью прокуратуры ее показаниями Джозеф и адвокаты из Cahill настоятельно советовали ей не лгать. 23 февраля она получила письмо с предупреждением о возможности предъявления обвинения в лжесвидетельстве. После этого Drexel наняла ей другого адвоката. Слепо преданная Ньюбергу и Милкену, она, однако, по-прежнему не хотела признаваться в содеянном.
На следующей неделе Сигелу позвонил Боски, который со странной настойчивостью предложил встретиться. Сигел отказался и повесил трубку; звонок вывел его из равновесия. Потом, 10 ноября, к нему в офис без предупреждения заявились специальные агенты СВОД. Сигела не было в городе, но, когда он про это узнал, он позвонил Педовицу. На сей раз Педовиц сказал, что, по его мнению, следует связаться с федеральной прокуратурой.
Вскоре после ужина в честь Кёррана, когда Картушелло и Макинэни старались подбодрить сослуживцев и добиться прежних темпов совместной работы, Карберри ошеломил коллег объявлением о своей отставке. Объясняя свое решение, он сказал, что расследования двух главных дел – Drexel и Фримена – затянутся, вероятно, на годы. Кроме того, Карберри не видел в деле Фримена достойного интеллектуального вызова. Оно в отличие от дела Милкена представляло собой сравнительно простой обмен внутренней информацией и не требовало для успешного завершения ничего, кроме подкрепления другими доказательствами. Были и другие причины. Еще при вступлении в должность начальника отдела мошенничеств в 1986 году Карберри чувствовал, что он явно засиделся в окружной прокуратуре, где обычно никто не работал дольше трех-четырех лет. Он же проработал в ней восемь лет. Его самые близкие друзья уже уволились. Для него настало время двигаться дальше.
Во второй половине дня Кэрролл и Фарделла прибыли в кабинет Романе на Сент-Эндрюс-плаза, чтобы ждать там звонка от адвокатов Милкена. В здании суда заблаговременно собралось и дожидалось конечного срока, 3 часов пополудни, большое жюри. Время шло, звонка все не было, и Фарделла отправился в здание суда, чтобы присоединиться к большому жюри. Его члены уже заслушали доказательства обвинения, и Фарделла сделал для них обзор дела. Оставалось только проголосовать.
Было около 6, когда Карберри поймал такси и вернулся в дешевый отель, в котором не было даже регистрационной стойки. В рамках своих полномочий он сделал все, что мог. Он уже собирался ложиться, когда зазвонил телефон. Это был Линч.
Линч пытался расслабиться после событий, начавшихся еще до ареста Ливайна в мае и ставших причиной напряженной, суматошной работы, но отвлечься от мыслей о потенциальном деле Айвена Боски было непросто. Линч пока не представлял, насколько крупным и важным может стать дело Боски, но кое-какие соображения у него все же имелись. Как и все, кто так или иначе был связан с фондовым рынком, он был наслышан о Боски. В ходе следствия по делу Ливайна он узнал об этом человеке намного больше. С тех пор, как Ливайн согласился признать себя виновным, Линч и Карберри почти каждый день разговаривали по телефону. Они прочли книгу Боски «Мания слияний» и собрали при помощи компьютера все статьи, когда-либо написанные об арбитражере, включая те, что появились в «Лос-Анджелес Таймс» и «Форчун» и так напугали Сигела. У них была объемистая подшивка всех представлений Боски по форме 13-D. Это, так сказать, параллельное расследование держалось в тайне даже от остальных сотрудников прокуратуры и КЦББ.
Вместе с тем дальнейшая разработка Кэмпбелла и Барри не привела бы следователей «К истокам» того, что они, учитывая количество подозрительных сделок, теперь расценивали как широкомасштабный сговор об инсайдерской торговле. Им нужно было во что бы то ни стало обнаружить первоначальный источник сведений, и для этого они собирались атаковать труднопреодолимое препятствие – Bank Leu, окутанный вековыми традициями швейцарской секретности. Следователи КЦББ решили начать с дружелюбного, спокойного телефонного звонка Майеру в его кабинет в Нассау.
Это означало, что ему грозит обвинение по двум пунктам: в подпольных сделках с Princeton-Newport и в махинациях с Милкеном и Боски. Молташ, которого обвинители не зря считали одним из самых нестойких людей в окружении Милкена, уже колебался. Ранее в том году он явился в офис вашингтонского адвоката Рейда Уэйнгартена и изъявил желание нанять его вместо Чарльза Стилмена – адвоката, приглашенного им по совету команды защиты Милкена. Молташ выразил обеспокоенность тем, что Стилмен слишком близок к Милкену. Уэйнгартен попытался его отговорить. Он сказал, что знает Стилмена как выдающегося юриста, однако Молташ упорно стоял на своем: «Мне нужен независимый адвокат».
Дал не понимал, почему его должен защищать тот же адвокат, что и Милкена. Зачем адвокату Милкена тратить время на менее значимого клиента? Он продолжал думать над этим и на следующей неделе, когда Уильямс и молодой адвокат из Williams%Connolly по имени Роберт Литт прибыли в Беверли-Хиллз для встреч с потенциальными свидетелями.
Ливайн вкратце рассказал Уилкису о последних событиях. Среди прочего он сообщил, что после того как Майер впервые сказал ему о том, что КЦББ интересуется торговлей Кэмпбелла, он обратился за советом к Боски. Боски порекомендовал ему адвоката по имени Харви Питт. «Он вытаскивал меня из сотен подобных неурядиц», – сказал Боски Ливайну.
Ньюберг и Молташ продолжали ссылаться на Пятую поправку, отказываясь давать показания. Лайза Джонс тоже в конце концов сослалась на Пятую поправку, но перед этим она давала показания. Исходя из относительно малой ответственности Джонс за действия фирмы, обвинители сразу же предоставили ей судебный иммунитет, чтобы вынудить ее свидетельствовать. Они заверили ее, что до тех пор, пока она будет говорить правду, ее не привлекут к суду ни за какое другое преступление. Это врыла та же тактика, что столь успешно сработала с Биллом Хейлом.
К счастью, замена была найдена в лице Плечера, находившегося в то время в Лондоне. Линч наконец добился завершения переговоров, сказав, что он хочет «прекратить колдовство» и прийти к соглашению. Долгожданный документ был подписан 19 марта в 10 часов вечера. Он предусматривал скорейшую передачу в КЦББ банковских отчетов и допрос Плечера в пределах двух недель.
Мгновения спустя сначала Лори, а затем и сам Милкен испустили душераздирающие вопли, Сандлер ворвался в комнату и увидел, как Милкен, рухнув на стул, задыхается, ощущая нехватку воздуха. «Кислород!» – пронзительно закричал кто-то из сопровождающих, и один из федеральных судебных исполнителей побежал за подмогой.
Сообщение о предстоящем установлении личности КИ-1 и о том, что последний сделает заявление суду, попало в массмедиа, и зал суда – в отличие от предыдущего дня, когда в нем было предъявлено обвинение Фримену, Уигтону и Тейлору, – был полон репортеров, среди которых находились художники, делавшие зарисовки Сигела на протяжении всего заседания. Съемочные бригады со всех крупнейших телевизионных каналов заполонили широкие ступени лестницы, ведущей к главному входу и величественным колоннам здания федерального суда. Наконец судья Уорд вызвал Сигела.
Теперь, по-видимому, даже Лаймен понимал, что показания Боски не окажут решающего влияния на исход суда над Милкеном. В первые месяцы 1990 года полку сотрудничающих свидетелей прибыло. Прокуратура грозилась вынести новый обвинительный акт, в котором гораздо больший акцент будет сделан на инкриминируемых Милкену деяниях, не имеющих к Боски никакого отношения: махинациях с активами ссудо-сберегательных компаний, подкупе управляющих фондами, установлении чрезмерных спрэдов и систематическом обмане Drexel. Новый обвинительный акт стал бы куда более изобличающей характеристикой насквозь коррумпированного высокодоходного отдела. На переговорах по вопросу заключения сделки о признании вины обвинители заняли намного более жесткую позицию, чем в прошлом году, когда они предлагали признание только в двух преступлениях. Теперь они хотели признания в шести преступлениях и уплаты более чем 600 млн. долларов.
Во вторник, 13 февраля 1990 года, в 11:15 вечера, Drexel подала прошение о защите от банкротства.
Дунан встретил его в холле шестого этажа и привел к Карберри, который сидел у себя в кабинете за большим письменным столом. Рядом стоял юрист КЦББ Питер Соннентал, специально прибывший из Вашингтона. Мятая и поношенная одежда Карберри, Дунана и Соннентала резко контрастировала с модным черным европейским костюмом, желтым галстуком от «Гермеса» и черными кожаными «мокасинами» от «Гуччи», которые были на Ливайне. Последний располагающе улыбнулся и протянул руку Карберри, словно его представили перспективному клиенту.
В Нью-Йорке следователи начали каталогизировать изъятые материалы и разбираться с пленками. Поначалу это были главным образом обычные деловые переговоры, не имеющие никакого отношения к расследованию. Но потом Картушелло сделал необычную находку – пленки, охватывавшие несколько дней в декабре 1984 года и по какой-то причине (вероятно, из-за разногласий с клиентом) не уничтоженные. При их прослушивании у него временами глаза, что называется, лезли на лоб. Картушелло побежал за Бэрдом.
Во второй половине дня Романе приехал в офис Боски. «Что, по-вашему, хотят услышать от вас правоохранительные органы?» – начал Романе. Мурадян, несмотря на предыдущие заявления о своей неосведомленности, сообщил многое.
Джозеф тотчас же стал обзванивать банки, но это ничего не дало. Когда он с нажимом спрашивал у банкиров, не поступало ли к ним от Правления ФРС указание помочь Drexel, те отвечали отрицательно. Постепенно он осознал, что Правление ничего не предприняло.
Сигел и Ракофф пожаловались Картушелло, который занялся этим делом и выяснил, что в АП нет никакого Фила Спенса. На самом деле звонивший был оперативником Кролла. Он же обзвонил всех бывших соседей Сигела в Коннектикуте. Когда Сигел навещал одного из своих друзей в Нью-Йорке, «Фил» позвонил и ему. «Я знаю, что вы прячете деньги Марти Сигела, – начал он. – Нам это известно». Позднее на квартиру к этому другу Сигела пришел мужчина, который отрекомендовался детективом нью-йоркской полиции и показал полицейский значок. Друг позволил ему войти, и тот осмотрел квартиру. Позднее друг позвонил в полицию и узнал, что такого детектива не существует. По номерному знаку на автомобиле этого человека федеральная прокуратура установила, что его владельцем является детектив из агентства Kroll Associates.
«Вот именно», – сказал Майер.
Сигелу не надо было объяснять, что значит «своими силами». Он знал, на что способен Дунай. Спустя несколько недель после первоначальных допросов Дунай впервые говорил с Сигелом по телефону. Его голос, слегка искаженный телефонной связью, звучал до боли знакомо. Внезапно у Сигела мороз пробежал по коже. Он вспомнил. Он мысленно вернулся в тот осенний вечер, когда, находясь в спальне и глазея из окна на детскую площадку, он ответил на телефонный звонок.
Кроме того, Ливайн посоветовал банкирам нанять хорошего адвоката, чтобы сбить КЦББ со следа. Он предложил Питта, бывшего генерального юрисконсульта КЦББ, имевшего теперь частную практику в вашингтонском офисе Fried, Frank, Harris, Shriver&Jacobson. Ко времени отъезда Ливайна Майер и Плечер испытывали огромное облегчение. Они вкратце изложили план обмана КЦББ главному управляющему багамского филиала Жану-Пьеру Фрессу. «Это, похоже, правильный путь», – согласился Фресс.
Я ничего не знаю». Ранее Питт разговаривал с Бобом Романе, служащим Merrill Lynch и бывшим юристом управления по надзору КЦББ, одним из участников истории с анонимным письмом из Каракаса. С тех пор Романе ушел из Merrill Lynch и занялся частной адвокатской практикой, Питт сказал Романе, что порекомендует его Мурадяну – одному из четырех служащих Боски, которым, как считал Питт, понадобится собственный адвокат «Лучше бы ему нанять адвоката», – сказал Питт Мурадяну и посоветовал ему позвонить Романе. Мурадян так и сделал, а затем позвонил жене.
Помимо того, Сигел считал, что суровое наказание частично реабилитирует его в глазах общественности. Если такова была цена искупления, он был готов ее заплатить. Если он и медлил с принятием условий сотрудничества, то лишь потому, что его бывшие коллеги с Уолл-стрит расценили бы сделку о признании вины и соглашение с КЦББ как «измену». Он и сам видел в подобных действиях нарушение профессиональной этики.
К весне 1990 года Милкен продержался дольше всех. Ливайн, Сигел, Боски, Фримен, Миган и даже великая Drexel уже покинули Уолл-стрит.
В Нью-Йорке следователи начали каталогизировать изъятые материалы и разбираться с пленками. Поначалу это были главным образом обычные деловые переговоры, не имеющие никакого отношения к расследованию. Но потом Картушелло сделал необычную находку – пленки, охватывавшие несколько дней в декабре 1984 года и по какой-то причине (вероятно, из-за разногласий с клиентом) не уничтоженные. При их прослушивании у него временами глаза, что называется, лезли на лоб. Картушелло побежал за Бэрдом.
Плечер из Bank Leu проявлял нерешительность. Он никогда не был так тесно связан с Ливайном, как Майер, и его собственные торги по принципу «верховой езды» были скромными. В общей сложности торговля на информации Ливайна принесла ему лишь около 46 000 долларов прибыли. Он, в отличие от Майера, не был «номером три» Ливайна. После того как банк получил от КЦББ письменный запрос о предоставлении информации, Плечер потребовал, чтобы Ливайн прекратил торговлю. Теперь Ливайн изводил Плечера просьбами о разрешении возобновления торгов. «Торгуя, я мог бы легко зарабатывать 100%-ные прибыли, – жаловался Ливайн. – Ненавижу сидеть сложа руки и получать только банковские проценты». Он ссылался на то, что внезапная приостановка торгов выглядит подозрительно. Если Майер такой проницательный фондовый аналитик, то почему бы ему не продолжить свое триумфальное шествие? Но Плечер не поддался на уговоры. От Ливайна и без того было достаточно неприятностей.
Больше всего Сигел беспокоился о своих коллегах в Drexel и собственных взаимоотношениях с фирмой. В сложившихся обстоятельствах он не видел для себя возможности продолжать работать, как ни в чем не бывало. Он считал, что должен немедленно поговорить с Джозефом. Ракофф же хотел, чтобы Сигел, не впадая в ненужный радикализм, вышел из затруднительного положения с минимальными потерями для себя. Он знал, что тот может оказаться полезным как тайный агент. Но Сигел был категоричен в том, что шпионить за сотрудниками Drexel и провоцировать их на что бы то ни было он не станет. Он утверждал, что в этой фирме он ничего противоправного не совершил и что ни о какой преступной деятельности в Drexel ему не известно. Следовательно, продолжал он, попытка поймать его коллег в западню с его помощью неправомочна. Ракофф разрешил Сигелу переговорить с Джозефом, сообщить ему о повестке и попросить об отпуске «по состоянию здоровья» на время удовлетворения содержащихся в ней требований. После этого, вечером, ему надлежало вновь встретиться с Ракоффом и его партнером Одри Стросс в офисе Mudge Rose.
Сделка позволила Милкену сохранить ответ на этот вопрос в тайне. Но имеющиеся данные дают основание полагать, что речь идет о сумме, которая, возможно, достаточно велика, чтобы Милкены осуществили свою мечту, став если не богатейшей, то по крайней мере одной из самых богатых семей Америки. Когда Милкен выйдет из тюрьмы, он по-прежнему будет грозной силой в финансовом мире.
На этот раз он принес отчеты о сделках по 25 банковским счетам, но ни одна из 28 подозрительных сделок в них не фигурировала, вследствие чего его версия оставалась неподтвержденной. Питт с трудом сохранял самообладание. «Здесь одно из двух. Или у нас не те документы, – сказал он Майеру, выдержав красноречивую паузу, – или вы лжете». Майер ничего не ответил и впервые выглядел удрученным.
Теперь все зависело от того, выполнит ли Ливайн свою часть соглашения. Когда он вместе с Флюменбаумом прибыл на Сент-Эндрюс-плаза, его встретила команда государственных юристов: назначенный на дело инспектор федеральной почтовой службы[83] Роберт Паскаль, Карберри и Дунай из прокуратуры, а также Соннентал и Конг, представители КЦББ.
В лагере Милкена, представители которого с презрением отзывались о прессе в разговорах как с адвокатами и служащими Drexel, так и с другими собеседниками, подобных сомнений не возникало. Уильямс, однако, все чаще призывал к осторожности – его влияние на ход событий начало ослабевать. В начале 1987 года больной раком Уильямс перенес хирургическую операцию, после которой заметно сдал. Он полагал, что пока нет необходимости думать о каких-либо переговорах, и знал, что Милкен даже не примет во внимание возможность таковых, но понимал, что отказываться от налаженных в свое время контактов с федеральной прокуратурой вряд ли стоит. Однажды он доверительно сообщил Литту, что версия обвинения, вероятно, будет со временем усиливаться, а не ослабевать.
«Думаю, нам следует нанять адвокатов», – сказал Джозеф, с тревогой осознав, что речь, возможно, идет о взяточничестве. По крайней мере, товарищество нарушило правила внутреннего распорядка Drexel.
Карберри сказал, что до вынесения обвинительного акта пройдет около двух лет. Уильямс задумался. «Я к тому времени уже умру, – наконец произнес он. – Вы не могли бы действовать побыстрее?»
Ко времени предъявления обвинения, примерно в полдень в четверг, зал суда в цокольном этаже был заполнен лишь наполовину, преимущественно репортерами. Новость о задержании арбитражеров была в некотором отношении более сенсационной, нежели подозрения в отношении Drexel и Милкена. Несмотря на то, что ни один из арестованных не мог сравниться с Милкеном во власти и влиянии, фирмы, где они работали, – Kidder, Peabody и Goldman, Sachs – являлись частью верхушки истэблишмента Уолл-стрит. И хотя Kidder, Peabody, как известно, переживала не лучшие времена, Goldman, Sachs, пожалуй, была на Уолл-Стрит абсолютным лидером. Тут речь шла не о каких-то новоявленных алчных выскочках. Заявления об инсайдерской торговле на таком уровне казались крайне неправдоподобными.
Вместе с тем они сознавали, что защита Дала иммунитетом сопряжена со значительными рисками. Если бы выяснилось, что Дал повинен в серьезных преступлениях и сможет сохранить за собой многие миллионы «грязных» долларов, реакция общественности на действия прокуратуры была бы весьма резкой, и ее, несомненно, усугубила бы «пиар»-машина Милкена. Но у обвинителей до сих пор не было ни одного убедительного доказательства виновности Дала в каком-либо преступлении. Они досконально изучили историю со Staley Continental, когда Дал пытался принудить компанию к вынужденному выкупу. Угрозы Дала они сочли отвратительными, но уголовно ненаказуемыми. К счастью для Дала, обвинители тогда еще ничего не знали про операции для Columbia; в любом случае их внимание было сфокусировано на конечной цели уступки Далу. Дал был основной ступенью на пути к Милкену, и это обстоятельство перевешивало все прочие риски, вместе взятые. В октябре Далу был предоставлен иммунитет; вскоре он прибыл на Сент-Эндрюс-плаза на первый из множества допросов.
В среду, 17 февраля, ближе к вечеру, когда Малхирн все еще мучился зубной болью, в его роскошный кабинет зашел Обермайер, нанятый им адвокат по уголовным делам. Ранее во второй половине дня Обермайеру позвонил Гейдж, сообщивший угрожающую новость. Последний был близок к тому, чтобы попросить большое жюри вынести вердикт о привлечении Малхирна к уголовной ответственности и передаче его дела в суд по обвинению в парковках и манипуляции ценами акций. У прокуратуры, сказал он, теперь достаточно улик для подтверждения пунктов обвинения. Кроме показаний Боски большому жюри, обвинители располагали подкрепляющими документами, включая дискредитирующие Малхирна счета-фактуры с завышенными ценами. Гейдж подчеркнул, что если Малхирн рассчитывает хоть на какое то снисхождение со стороны прокуратуры, то самое время заявить о своей виновности до публичного предъявления обвинения. При этом он дал понять, что Малхирну придется сделать заявление о признании вины, по крайней мере, в одном преступлении с рассмотрением судом обстоятельств дела. Защита иммунитетом исключалась.
На следующий день Романе встретился с Карберри, который, как обычно, сразу взял быка за рога, сообщив, что им известно о том, что Боски вовлек Мурадяна в фальсификацию отчетности по операциям с участием Drexel. Романе понял, что возможностей для маневра у него почти нет: большую часть того, о чем Мурадян рассказал ему днем ранее, Карберри уже знал от самого Боски. «Чем Мурадян может вам помочь?» – поинтересовался Романе.
Когда такая трещина появилась, она стала своего рода землетрясением. В июне, всего через несколько дней после официальной отставки Милкена, компания Intergrated Resources – продавец товариществ, помогающих уходить от налогообложения, в свое время разместившая через Милкена бросовые облигации на 2 млрд. долларов, что превратило ее в специализирующуюся на страховании и операциях с недвижимостью империю стоимостью 15 млрд. долларов, – не смогла выполнить свои обязательства по уплате процентов. Квинтэссенция истории успеха Милкена, Intergrated выпускала бросовые облигации, инвестировала в них и стала одним из крупнейших «порабощенных» клиентов Милкена. Intergrated вкладывала в свои финансовые продукты миллионы долларов сбережений ни о чем не подозревавших клиентов. Если в 1981 году цена ее акций составляла 7 долларов, то в 1983 году она равнялась уже 46 долларам. И хотя принятый в 1986 году Закон о налоговой реформе ограничил ее прибыли от продажи товариществ, долг Милкена продвинул ее в новые сферы бизнеса. Главные управляющие и основные владельцы – члены семьи Зайсов – платили себе огромные жалованья.
Арбитражеры, которые на заемные средства открыли крупные позиции в ценных бумагах компаний-мишеней, понесли особенно большие убытки и обвиняли в этом власти. В их среде укоренилось мнение, что власти, разрешив Боски ликвидировать основную часть его позиций до публичного заявления, тем самым помогли ему осуществить крупнейший акт инсайдерской торговли за всю его карьеру. Данное воззрение распространялось в крепко спаянном содружестве арбитражеров со сверхъестественной быстротой.
«В Drexel, возможно, появилась вакансия», – взволнованно сказал «охотник за головами».
Милкен поднялся, и к нему подошли Лаймен и Флюменбаум. Лаймен взял его под локоть. «Вы, бесспорно, талантливый и трудолюбивый человек, который неизменно трудился на благо тех, кто менее удачлив, чем вы, – начала судья Вуд, глядя прямо на Милкена. – Надеюсь, что остаток вашей жизни станет исполнением надежд, которые вы подавали на раннем этапе своей карьеры… Тем не менее по причинам, приведенным выше, я приговариваю вас к десяти годам тюремного заключения, – по залу пронесся вздох изумления, – по пунктам со второго по шестой с последовательным отбыванием двух лет по каждому… Теперь можете сесть».
Милкен, казалось, был ошеломлен, хотя его уход изначально считался одним из непременных условий сделки о признании вины с Drexel. Он тоскливо проговорил: «Я думал, что буду работать здесь всегда». Но он согласился уйти вместе с Лоуэллом в отпуск и в конечном итоге уволиться по собственному желанию, избавив Джозефа от тягостной необходимости их увольнять. Собеседники сошлись на том, что о деталях договорятся адвокаты, и попрощались. Это был их последний разговор.
«Он по уши в дерьме», – ответил Джозеф.
«Он явно проделывал все это не один, – сказал Фримен о Ливайне. – Кто еще, по-твоему, в этом замешан?»
Вскоре последовало соглашение с КЦББ. Во время серии телефонных звонков и встреч, в основном между Флюменбаумом и Старком, бывшими однокашниками по юридической школе, КЦББ потребовала большую часть имущества Ливайна. Они согласились оставить ему кооперативную квартиру на Парк-авеню, «БМВ», но не «феррари», и, после длительной дискуссии, счет в Citibank. Ливайн был непреклонен в том, что ему по-прежнему нужны «карманные деньги». Большая их часть, как предполагали юристы КЦББ, должна была пойти на оплату услуг адвокатов. Выполнение соглашения со стороны Комиссии было обусловлено сотрудничеством Ливайна с федеральной прокуратурой. Линч рассчитывал узнать имена как минимум четырех соучастников; ссылки на более важную персону по-прежнему оставались туманными намеками.
Организованная Милкеном «пиар»-травля выковала в них необычайно сильный дух товарищества. Моральное состояние в федеральных прокуратурах и офисах КЦББ обычно поддерживается двумя убеждениями: что эти правительственные органы действуют в соответствии с правовыми нормами и что победа в итоге остается за ними. В деле Милкена оба этих постулата подвергались ожесточенным нападкам. Естественно, бывали моменты сомнения. Сотрудники правоохранительных органов могли твердо рассчитывать на поддержку со стороны только своих коллег. Когда официант принес счет, его оплату взяли на себя юристы, занимавшиеся теперь частной практикой. Несмотря на то, что коллективные усилия участников торжества принесли государственной казне свыше миллиарда долларов в штрафах, возлагать оплату праздничного ужина, даже скромного, на налогоплательщиков было нельзя.
Джозеф чувствовал себя униженным и с ожесточением напустился на своих юристов. Оглядываясь на события, приведшие к слушаниям в конгрессе, он пытался понять роль, отведенную ему окружением Милкена. Неужели из него хотят сделать козла отпущениям Чьи интересы на самом деле защищают адвокаты Милкена? И что это за история с товариществами Милкена! Теперь Джозеф засомневался в искренности последнего. Только один из юрисконсультов Джозефа, его личный адвокат Аира Миллстайн все это время предупреждал его о возможности осуждения Милкена. Когда Джозеф отказался принять во внимание совет Миллстайна об отставке, адвокат так разозлился, что пригрозил сложить с себя полномочия. Возможно, теперь Джозеф думал, что Миллстайн был прав.
Карберри представил предлагаемое соглашение Джулиани, который был по-прежнему поглощен делом Фридмена и незамедлительно наложил одобрительную резолюцию. Они не могли упустить такую возможность. 10 сентября Линч Передал соглашение на рассмотрение Комиссии. С тех пор как она тем летом утвердила официальный приказ на проведение расследования, ее члены пребывали в неведении. Ничего не знал даже председатель Джон Шэд. Они были явно потрясены как масштабом разоблачений, так и перспективой возможных последствий.
Милкен начал разговор с рассказа о том, что для него настали трудные времена, что его детей зверски избили в школе, что их обзывают преступным отродьем. Джозеф не знал, верить услышанному или нет. «Майкл, я знаю, что у тебя куча проблем, – сказал Джозеф, а затем перешел к главному. – Для меня лучше, чтобы ты ушел в отставку и мне не пришлось бы тебя увольнять. Но выбор за тобой. Какой вариант тебя устраивает?»
«Хотите, чтобы это началось здесь?» – крикнул Малхирн, пока полицейские приближались к его машине.
Мурадян не понимал, зачем все это нужно. Он по два-три раза в день говорил с Боски по телефону, и необходимость встречаться с глазу на глаз возникала редко. Боски велел ему приехать в «Пейстреми энд фингз» на Пятьдесят второй Западной улице. Именно это заведение в свое время использовали для тайных встреч Боски и Сигел.
«Деннис, чем все это кончится?» – в отчаянии спросил Уилкис.
Майер был охвачен тревогой. Теперь он понимал, что, несмотря на инструкции Ливайна, он провел слишком много сделок через Кэмпбелла. Помимо того, он, как и Кэмпбелл, торговал теми же акциями на собственный счет; по той же схеме торговала и ВСМ. Ливайн в свое время предостерегал их от подобных действий. Неудивительно, что в КЦББ что-то заподозрили.
Когда Брозенс вернулся, он ответил: «Да». К изумлению обвинителей, он признал, что Фримен звонил Сигелу в период работы над сделкой с Beatrice. Фримен, не сдержавшись, повторил фразу Сигела, подтвердившую информацию «Кролика» Ласкера: «У вашего кролика отличный нюх». Это, как оказалось, было крайне опрометчиво с его стороны.
Джозеф прервал его раздумья: «Ты нарушал закон? Ну, хоть раз, а?»
Итог процесса по делу Малхирна неудивителен. Сам ход событий, ставших предметом расследования, говорит о том, что Малхирн манипулировал рынком не по собственной воле – он был марионеткой Боски. В чем Малхирн был действительно виновен, так это в парковках, по которым присяжные не вынесли единогласного решения. Отмена части вердикта по делу Princeton-Newport и аналогичные решения по другим делам о преступлениях с ценными бумагами имеют под собой по большей части формально-юридические основания. Но обвинители, столкнувшись с беспрецедентными по своим масштабам преступлениями на Уолл-стрит, отчаянно стремились добиться осуждения обвиняемых практически на любом основании, и в ряде случаев им этого, в силу объективных причин, сделать не удалось.
Ранее GE уже направила в Kidder, Peabody группу своих аудиторов для тщательной экспертизы ее финансовых показателей и механизмов внутреннего контроля. GE немедленно сконцентрировала деятельность аудиторской группы на расследовании инкриминируемой фирме инсайдерской торговли. Kidder, Peabody сформировала собственную рабочую группу, в которую вошли Джон Гордон, друг Сигела Питер Гудсон и злополучный[89], внутрифирменный адвокат Роберт Кранц. Когда они приступили к работе, фирму охватили страхи, по большей части не высказываемые вслух. Могло ли случиться так, что Сигел вовлек других, особенно Денунцио? Что это за история с арбитражем в Kidder, Peabody? Некоторые служащие были ошеломлены уже тем, что в фирме вообще есть арбитражный отдел. Сосредоточенно изучая учетные документы, аудиторы регистрировали и подсчитывали сделки, классифицируемые ими как «подозрительные» и «сомнительные». Хэл Рич узнал, что всего за несколько дней в категорию «подозрительных» попало свыше 100 операций.
Кэрролл проглотил наживку. Как главный сейлсмен Милкена Дал мог предоставить обвинению исключительно ценные сведения об операциях калифорнийского отделения Drexel. Дал хорошо знал, как работает Милкен. Но важнее всего был даже не практический, а психологический аспект сотрудники прокуратуры были уверены, что стена молчания вокруг Милкена, однажды дав трещину, в итоге рухнет совсем.
Некоторые консультанты предупредили его, что все, что они предпримут, привлечет к книге внимание общественности и что в противном случае ее, вероятно, никто читать не станет («Американцы не любят читать», – заверил его Лерер.) Они также напомнили ему, что он отказался от общения с Брак в процессе написания книги и, следовательно, не вправе обвинять ее в том, что его взгляд на события в книге не представлен. Милкен не желал ничего слушать. Он хотел, чтобы книгу запретили, и желательно до того, как она будет напечатана. Лаймен и Робинсон, несмотря на личные сомнения, поддержали Милкена. В прошлом Лаймен уже добивался успеха в борьбе с книгоиздателями, особенно в случае с биографией его клиента Уильяма Пейли, председателя совета директоров CBS. Кроме того, наступательная стратегия соответствовала точке зрения Робинсон на паблисити Милкена. Команда Милкена начала широкомасштабную кампанию по дискредитации Брак и ее книги, невзирая на возможность создания своими действиями дополнительной рекламы последней.
У Джозефа развился докучливый кашель, от которого он никак не мог избавиться. В конце лета он выглядел бледным и изможденным. Он плохо спал. Даже на своей ферме на северо-западе штата Нью-Джерси, вдали от Уолл-стрит, он, похоже, не мог отделаться от возрастающего чувства обреченности. Его адвокат Аира Миллстайн снова посоветовал ему уйти из Drexel. Джозеф больше не отклонял это предложение с былой резкостью. Однако теперь он не видел достойной кандидатуры себе на смену. Его судьба и судьба фирмы теперь, казалось, были неразделимы.
Энгел прилетел обратно в Беверли-Хиллз, чтобы встретиться с комитетом по проведению конференции и составить план первого Бала хищников, на котором не будет Милкена. Он настоял на том, чтобы никто не пытался занять на конференции место Милкена – даже Джон Киссик, которого Джозеф ранее назвал бесспорным наследником Милкена, обойдя молчанием Аккермана, чья кандидатура вызывала слишком много разногласий, и Треппа, не обладавшего должной благопристойностью и необходимыми управленческими качествами. (Кроме того, в отличие от Кисейка двое других кандидатов оставались под следствием, и Джозефу не хотелось еще одного обвинительного акта, который наверняка привел бы к закрытию филиала в Беверли-Хиллз.) Энгел распорядился, чтобы никто не произносил речей, которыми Милкен обычно задавал тон каждого дня конференции. Вместо этого было решено показать на конференции видеофильм, прославляющий Милкена. В этом, собственно, и состояла ее главная цель – отдать щедрую эмоциональную дань Милкену с помощью фильма.
Вечером, около 11, Джозеф позвонил Корригану. Неужели ФРС не делает ничего, чтобы помочь? Корриган загадочно ответил, что, хоть он и не пытается учить Джозефа, как вести дела, но «будь он на его месте, он бы поговорил с главными управляющими ряда этих банков напрямую». Ухватившись за его слова, как утопающий за соломинку, Джозеф воспринял их как намек на то, что Корриган выполнил его просьбу и надавил на банкиров.
Федеральный судья Ричард Оуэн быстро разделался с аргументами Лаймена. «Совершенно ясно, – сказал он, – что общение с теми, кто принимает решения, коренным образом отличается от чтения сведений в форме 13-D или „Уолл-стрит джорнэл“». Он удовлетворил ходатайство о замораживании активов Ливайна. КЦББ выиграла свою первую крупную битву.
В состояние Симы Боски также входит выручка от продажи в 1986 году отеля «Беверли-Хиллз» за 135 млн. долларов. Она являлась владельцем 47% акций отеля и выручила от своей доли немногим менее 65 млн. Таким образом, одни только акции товарищества Боски и отеля «Беверли-Хиллз» принесли ей порядка 165 млн.
В ответ Карберри обвинил Sullivan&Cromwell, фирму Шварца, в конфликте интересов, поскольку та в свое время представляла в других делах и Kidder, Peabody, и Goldman, Sachs. Шварц буквально вскочил со стула и, повысив голос, выпалил: «Я не нуждаюсь в ваших нотациях на эту тему. Если мне потребуется совет по профессиональной этике, то за ним, смею вас заверить, я обращусь не к вам».
«Есть тут у нас один парень, Роберт Уилкис, – сказал Педовиц. – Он был близким другом Денниса Ливайна. Деннис постоянно ему звонил. Так что, если вы ищете источник внутренней информации, то это, возможно, он».
«КЦББ затребовала мою отчетность по сделкам, – доверительно сообщил он Милкену. – Комиссия дышит мне в затылок». Он дал понять, что его беспокоит то обстоятельство, что ему придется предъявлять расчеты прибылей и убытков по «соглашению» с Милкеном, и изъявил желание удостовериться, что их отчетности совпадают.
Полицейские сдали Малхирна на ночь в тюрьму округа Монмут. Помимо того, полиция уведомила о происшедшем Манхэттенскую федеральную прокуратуру, где в это время шел допрос Боски. Узнав про странный инцидент, Боски стал судорожно глотать воздух. И без того опасаясь за свою жизнь, он еще больше испугался. Полагая, что в тюрьме он будет в большей безопасности, Боски спросил, нельзя ли ему начать отбывать наказание незамедлительно.
«Я готов сдаться, – сказал Уилкис, как только Ливайн оставил журнал в покое. – Что они знают?»
Далее следовало просмотреть и проанализировать отчеты о сделках по счету Даймонда. Питту нужно было иметь что-то, что позволило бы ему доказать подлинность лица м-ра Икс. Да, он знал, что этого человека зовут Деннис Ливайн, но ему требовалось подтверждение того, что это именно тот Деннис Ливайн, который работает инвестиционным банкиром в Drexel. По предложению Роча, подчиненные Питта вели интенсивные поиски дополнительной информации или фотографии, которые помогли бы доказать подлинность лица клиента, но им никак не удавалось обнаружить что-либо подходящее. Питт не хотел контактировать с Drexel из боязни настроить фирму против следствия. В конце концов его помощники раздобыли экземпляр старого ежегодника Lehman Brothers с групповым снимком, на котором среди прочих был запечатлен Ливайн. Питт поручил им сделать подборку фотографий, включив в нее этот снимок. Питт привез фотографии на Багамы и попросил взглянуть на них всех служащих, которые когда-либо общались с Ливайном лично. «Есть ли среди этих людей мистер Даймонд?» – спрашивал он. Все без исключения указали на Ливайна.
Крейвиса не пришлось долго уговаривать – главным образом потому, что он по-прежнему был предан Милкену, хотя в свое время никакому респектабельному клиенту не пришло бы в голову доверить размещение облигаций на сумму в 5 млрд. долларов фирме, обвиняемой КЦББ в мошенничестве с ценными бумагами и других преступлениях. Но времена изменились, а Крейвис к тому же был обязан Drexel и Милкену значительной частью своей империи. Drexel принесла ему Storer. Она мобилизовала 2,5 млрд. долларов для завоевания Beatrice. Это и решило дело в пользу Джозефа.
Вера Джозефа в невиновность Милкена и тщательно продуманная защита, которую он выстроил на этом основании, рухнули в один дождливый вечер в конце ноября. Незадолго до окончания рабочего дня ему позвонил Кёрнин. Адвокат попросил о личной встрече для важного разговора. Джозеф должен был присутствовать на официальном ужине в центре города и сказал Кёрнину, что он, Джозеф, мог бы посадить его на выходе из офиса к себе в машину и поехать вместе с ним в центр. Джозеф, на котором были черный галстук и смокинг, проехал несколько кварталов до офиса Cahill Gordon и подобрал Кёрнина. Дождь к тому времени перешел в ливень. Вскоре они втянулись в транспортный поток.
Тем не менее круговая оборона, которую держали адвокаты и сторонники Милкена и Фримена, казалась неодолимой. Обвинители вызвали Джеймса Ригана, главу Princeton-Newport, чтобы он сам прослушал пленки; Бэрд считал, что есть значительная вероятность того, что Риган, столкнувшись со столь дискредитирующим его доказательством, капитулирует и согласится сотрудничать. Бэрд, однако, просчитался. Риган явился в прокуратуру в повседневной одежде и бейсбольной кепке с залихватским девизом: «БЫВАЮТ В ЖИЗНИ ОГОРЧЕНЬЯ». Он прослушал записи и ушел, никак на них не отреагировав. Его адвокаты сказали обвинителям, чтобы те не мешкали и выдвигали обвинения. Бэрд пригрозил привлечь Princeton-Newport к суду на основании RICO[96] – Закона о борьбе с организованной уголовной деятельностью и коррупцией, направленного против организованной преступности и предусматривающего значительную компенсацию за убытки. Риган, казалось, не был обескуражен и заявил, что будет бороться до конца.
Ливайн объявился немногим позже, позвонив Кею с телефона-автомата. Ему пришлось кричать, чтобы быть услышанным в шуме транспорта.