САМ МИЛКЕН

Вскоре после конференции по бросовым облигациям Drexei устроила собственные двухнедельные торжества в их честь, включавшие спортивные соревнования, лекции и демонстрации рекламных видеороликов, посредством которых Расхваливались достоинства этих ценных бумаг и их вклад в процветание Америки. В рамках новой рекламной политики, впервые провозглашенной на конференции, Drexel отказывалась от своих длительных попыток заменить в массовом лексиконе слово «бросовые» на «высокодоходные». Вместо этого она решила использовать некогда опальное слово в своих интересах. Служащим фирмы были розданы значки с лозунгом: «БРОСОВЫЕ ОБЛИГАЦИИ ПОДДЕРЖИВАЮТ АМЕРИКУ В ХОРОШЕЙ ФОРМЕ». В одном из рекламных роликов Джозеф и председатель правления фирмы Роберт Линтон синхронно произносят следующие слова: «У вас возникли проблемы? Обратитесь в Drexel».
В Беверли-Хиллз трейдеры и сейлсмены Милкена, вымотанные напряженной рабочей неделей, готовились уйти домой, а сам Милкен все еще сидел за трейдинговым столом, когда Террен Пейзер воскликнул: «Боже мой!». Все оживились и, увидев, что Пейзер стоит, как вкопанный, у тикера, поспешили взглянуть на ленту.
«Мы не даем такую информацию», – ответил клерк.
Ливайн сказал также, что ему, равно как и Уилкису, Рейчу и Соколоу, наскучила работа инвестиционного банкира. Сказанное поразило следователей, которые, как и большинство людей в то время, считали, что инвестиционные банкиры ведут шикарную, вольготную, интересную жизнь. Действительность, по словам Ливайна, была далеко не столь радужной. Инсайдерская торговля, напротив, была захватывающей. Карберри сомневался, что Ливайн когда-нибудь остановился бы на достигнутом, независимо от того, сколько миллионов он бы заработал. Достигнув однажды 20 млн., он поднял бы планку до 30, затем до 40 и т.д. Предела, по его мнению, не существовало.
Чувствуя по тону и поведению мужа, что с ним произошло нечто ужасное, Джейн Дей тотчас разрыдалась. Сигел продолжил рассказ, вкратце описав механику инсайдерской торговли на пару с Боски. Он не находил себе места от отчаяния. Джейн Дей продолжала всхлипывать, и Сигел с ужасом осознал, какую душевную боль ей причиняют его слова. Это было наихудшее переживание в его жизни.
В Paul, Weiss состоялась встреча на высшем уровне. На ней присутствовали Робинсон, Лерер и ряд других руководителей Robinson, Lake, а также Лаймен, Флюменбаум, Сэндлер и сам Милкен. Лаймен и Милкен опаздывали, и другие участники совещания, дожидаясь их, внимательно читали копии рукописи. Сэндлер быстро пришел в ярость. «Не было никакой шахтерской каски, – воскликнул он, затем быстро поправился. – Это был подарок. Какой штукой пользуются глазные врачи. И он надевал ее не регулярно, а только один раз».
Упорное нежелание Ригана сотрудничать с обвинением означало, что почти все направления расследования по делу Фримена исчерпаны. Картушелло и Макинэни продвигались вперед с огромным трудом. Никто из Goldman, Sachs не «нарушал строй», что в какой-то мере являлось отражением той господствовавшей в фирме слепой преданности ее интересам в ущерб интересам отдельных партнеров, которая в свое время стала ее доминантой на поколения вперед. Ухватившись за статью в «Джорнэл», обвинители стали разрабатывать версию о Beatrice, допросив «Кролика» Ласкера на предмет его звонка Фримену. Ласкер заявил, что ничего об этом не помнит. Все более теряя надежду на успех, обвинители дошли до того, что предложили Тейбору судебный иммунитет в обмен на любые показания, способные обеспечить прогресс в деле Фримена. Но Тейбор, чувствуя, что следствие толчется на месте, отказался. Про Уигтона, можно сказать, забыли.
Но затем он ощутил беспокойство при мысли о том, что никто не продолжит начатое им дело и расследование будет свернуто. Зная масштабы преступления и нелегальных прибылей, большей частью по-прежнему извлекаемых, он не мог позволить этому случиться. По этой причине он собрал воедино всю свою решимость. Он честно предупредил своих служащих, что на них, по всей вероятности, выльют еще больше грязи, и добавил, что это только начало войны, которая обещает быть долгой и ожесточенной.
Ему удалось поймать родителей во Флориде, где те путешествовали на подаренном им микроавтобусе. Он устроил так, что они позвонили ему в Нью-Йорк. Несколькими неделями ранее Сигел огорчил их, сказав, что не сможет приехать на сороковую годовщину их свадьбы. То, что они услышали от сына на этот раз, превзошло их наихудшие опасения; такого они не могли себе и представить. Мать Сигела зарыдала. Главным образом, однако, их заботило благополучие сына. Они захотели немедленно с ним повидаться, но он их отговорил. Он постарался объяснить родителям, что ожидает его в ближайшие несколько дней, и убедить их в том, что с ним все будет в порядке.
«Я послал вам письмо, – продолжал Билл. – В письме написал, что хочу с вами встретиться».
Сигел закрыл глаза и мысленно представил себе Боски. Он постарался, чтобы его голос звучал невозмутимо. «Не понимаю, о чем вы», – спокойно сказал он.
Конгресс должен, как минимум, принять действующее в силу закона определение инсайдерской торговли и ввести в закон, запрещающий практику обманного раскрытия сведений, четко сформулированное понятие «группа», с тем чтобы «соглашения» вроде тех, к которым прибегали Аркан и Боски, неизбежно становились достоянием гласности и объектом правоприменения. В фирмах, занимающихся ценными бумагами, должны быть запрещены арбитражные операции; самоконтроль, как признали в отказавшейся от арбитража Kidder, Peabody, заведомо неэффективен. Судам же следует и далее широко применять такие дефиниции, как мошенничество с использованием почты и телефона; теперь ясно, что мошенничество, как предсказывал на рубеже девятнадцатого и двадцатого столетий лорд Макнатен, действительно оказалось «бесконечно многоликим».
«Наверное, какой-то желудочный вирус, – сказал он. – Все произошло так неожиданно». Как только Сигел снова остался один, он позвонил Мартину Липтону – адвокату, по его мнению, наиболее близкому ему как в личном, так и в профессиональном плане. Секретарша Липтона в Wachtell сказала, что босс в Хьюстоне, но дала Сигелу номер, по которому того можно было найти.
По прибытии Лаймена и Милкена последний сел и начал читать. Он затряс головой, его глаза гневно засверкали. «Эта книга выставляет меня шизиком», – злобно сказал он. Добавив, что книга описывает его как человека эгоцентричного и одержимого навязчивой идеей и что никто никогда не называл его «королем», он гневно подытожил: «Я хочу, чтобы она была запрещена».
Когда Милкен и его окружение вышли в коридор, массивная дверь была плотно закрыта, дабы преградить выход остальным. Милкен по-прежнему ничего не говорил и определенно испытывал замешательство. Затем он повернулся к Лаймену. «Сколько я получил? – спросил он, будто и не слышал судью Вуд. – Два года?»
Мурадян мысленно выругался, сочтя услышанное очередным сумасбродным требованием Боски. Он не представлял, как он сможет вспомнить все фигурировавшие в документах пакеты акций, не говоря уже о точных размерах позиций. Затем он вспомнил про Мэрайю Термайн, молодую сотрудницу, которая прилетела во Флориду с папкой с красными тесемками и помогла ему, когда Боски потребовал уладить разногласия по взаиморасчетам с отделом Милкена. У нее все еще были черновики. Кроме того, Мурадян нашел у себя несколько фрагментов исходных документов, которыми он пользовался при расчетах. Он и Термайн приступили к работе, стараясь как можно точнее воспроизвести уничтоженные гроссбухи.
Однако к концу весны 1988 года их расследование застопорилось. Drexel ожесточенно сопротивлялась. Адвокаты Drexel утверждали, что предъявление документов, затребованных повесткой, – задача крайне сложная, но Линч считал, что они просто тянут время. Комиссии пришлось неоднократно угрожать фирме принудительным обеспечением соблюдения требований повестки. Изначальное недоверие КЦББ к Drexel усиливалось из-за потока резкой критики со стороны пресс-бюро последней. В КЦББ полагали, что служащие Drexel заинтересованы прежде всего в защите Милкена. Многие из них отказывались отвечать на вопросы, ссылаясь на Пятую поправку, а некоторые, в частности, Питер Гардинер, даже лжесвидетельствовали.
«Вам действительно хочется это знать?» – с опаской осведомился Мурадян, после чего решил, что его не обвинят в нарушении благопристойности. «Он говорил: „Ты тупой долбаный ублюдок“, снова и снова», – выложил Мурадян.
Перед тем как уйти из офиса Wachtell, Lipton, Сигел попросил о встрече с Липтоном, недавно вернувшимся из Техаса. Сигел вошел в просторный кабинет старшего партнера, который он так часто посещал, занимаясь инвестиционно-банковским бизнесом. Оказавшись наедине с человеком, который так много сделал для начала и продвижения его карьеры, Сигел вновь утратил самообладание. «Мне очень жаль», – то и дело бормотал он. Может статься, подобных кошмарных сцен выпало на долю Липтона слишком много; прежде ему каялись Флорентине и Рейч, два его партнера; теперь он видел перед собой Сигела, который был ему едва ли не сыном. Липтон не выказал Сигелу никакого участия, никакого утешения. Сигелу он показался холодным и бесчувственным, как камень.
Ракофф видел для себя шанс побороться с драконовскими условиями, но Сигел сказал ему, что не хочет этого. Теперь, когда все зашло настолько далеко, Сигел был поражен тем, как мало значат для него деньги. Когда он зарабатывал шестизначные суммы, он на доллары разве что не молился, но то подсознательное ощущение безопасности, о котором он всегда мечтал, нельзя было купить ни за какие деньги. Теперь, когда все его начинания и честолюбивые устремления пошли прахом, количество оставшихся денег не играло для него никакой роли. Не останься их у него вовсе, он чувствовал бы себя точно так же.
«Варранты были переданы управляющим фондами, – ответил Когат. – Их получили и дети Майка».
Поначалу Сигел отказывался быть тайным агентом, но следователи на этом настояли, сказав, что хотят записать на пленку его беседы с Денунцио и Тейбором. Они, помимо того, запретили ему вступать в какие бы то ни было контакты с Фрименом.
Тем не менее иногда их усилия неизбежно пропадали даром. После того как Лерер потратил уйму времени на один текст от имени председателя совета директоров Warner Стива Росса, тот, несмотря на свою дружбу с Робинсон, отказался его подписать.
При обсуждении того, что обвинители собирались инкриминировать Сигелу, не обошлось без яблока раздора. Им стала сумма наличных, которую Сигел фактически получил от Боски: Сигел утверждал, что речь идет не более чем о 700 000 долларов, а Боски настаивал на 800 000. Обвинителей эта нестыковка откровенно раздражала. Они не желали публичных пересудов о том, что один из двух главных свидетелей обвинения лжет, и уговаривали Сигела согласиться с версией Боски, которую хотели включить в пресс-релиз. Сигел на все их увещевания отвечал категорическим отказом. Он подозревал, что причиной расхождения является воровство курьеров, но это была не его забота. Он получил 700 000 и не собирался брать на себя ни цента больше, сколько бы на него ни давили. Прожив годы во лжи, он не намеревался лгать снова. Обвинение отступилось.
«Игра пойдет по нашим правилам», – начал Джулиани, но Шварц тут же сделал ответный выпад. «Вы должны извиниться», – негодующе сказал он Джулиани и осудил прокуратуру за излишне жесткую, по его мнению, манеру проведения арестов Фримена, Уигтона и Тейбора.
Ранее Джозеф дал себе зарок, что его не втянут в еще одну дискуссию о преемственности опыта Третьего рейха или моральных устоях. «Мне очень жаль, Майкл, – сказал Джозеф. – Так решило правление. Это окончательно. Надеюсь, ты понимаешь».
В феврале 1990 года Integrated объявила себя банкротом, в результате чего все ее бросовые облигации, включая большую позицию в собственном резерве Drexel, обесценились. Жертвами этого стали тысячи инвесторов, держателей страховых полисов и служащих – американцы из самых разных социальных слоев, в большинстве своем не знавшие ни о каких связях между Integrated и Drexel.
Джозеф полагал, что фирма все еще располагает капиталом в 1 млрд. долларов, правда, в таких активах, как не пользующиеся спросом бросовые облигации и доли в компаниях, выкупленных на заемные средства. Он начал искать различные способы финансовых вливаний в компанию, среди которых рассматривалась продажа наиболее ликвидной части портфеля акций и перемещение активов на 300 млн. долларов из дочерней брокерско-дилерской компании Drexel в головную компанию.
Был еще один фактор, игравший немаловажную роль: зависимость плюс обязательства. Некоторые из отобранных в итоге адвокатов получили в прошлом так много работы от Williams&Connol ly, Paul, Weiss или Cahill Gordon, что могли в рамках своей профессиональной ответственности сотрудничать с адвокатами Милкена и Drexel, а те могли без опаски делиться с ними информацией. Марк Померанц представлял одного из помощников Милкена; он и Литт прежде служили в канцелярии Верховного суда. Джек Оспиц представлял другого свидетеля по делу Милкена; ранее он был младшим сотрудником в Paul, Weiss. Сеймур Глэнзер представлял Тернера; было время, когда Лаймен часто передавал ему дела. Список такого рода примеров можно долго продолжать.
Вот уже несколько месяцев было ясно, что продолжающееся расследование со стороны КЦББ и неспособность банкиров Bank Leu его расстроить вызывают у Ливайна все большую тревогу. Помимо того, он говорил Плечеру о новой схеме, которую он вынашивает, – «гениальном плане». Плечер не уловил всех деталей, но творение Ливайна напоминало взаимный фонд. Ливайн хотел привлечь деньги, разделить их на множество счетов, управляемых каким-нибудь швейцарским банкиром, и торговать с них с помощью последнего на собственной внутренней информации. «Гениальность» плана, утверждал Ливайн, состоит в том, что обилие счетов убедит КЦББ, что торговля осуществляется не инсайдером, а банковским служащим, являющимся проницательным биржевым игроком. В последнее время Ливайн делал явные намеки на то, что «гениальный план» можно претворить в жизнь не в Bank Leu, а в каком-нибудь другом банке.
В субботу, 17 декабря, Энгел вылетел в Калифорнию на празднование бар-мицва сына Милкена, стремясь выработать план дальнейших действий с Питером Аккерманом и Леоном Блэком, которые тоже были среди гостей. Джозеф приглашен не был. На вечеринке Энгелу удалось вовлечь Аккермана в разговор о Милкене и Джозефе, «Этот ничтожный ублюдок продает его, – сказал Энгел. – Есть только один способ этому помешать». И он открыл свою козырную карту: «Ты должен в понедельник влезть на свой стол и сказать: "Нет финансированию выкупа ЮЕЛ. Сейлсмены не продадут больше ни одной облигации». Это была дерзкая авантюра, способная парализовать сделку, от которой зависело будущее Drexel, с Милкеном или без него. Энгел считал, что одна лишь угроза этого вынудит Джозефа прекратить всякие разговоры об урегулировании.
Наутро Питт развеял все опасения. Он выразил готовность сообщить имена всех, кто был упомянут в предложении, но только устно. Затем, к изумлению государственных юристов, Питт назвал ряд ключевых фигур в мире финансов: Майкла Милкена, «короля» бросовых облигаций; Мартина Сигела, ведущего инвестиционного банкира из Drexel; Бойда Джеффриса, известного брокера с Западного побережья; и Карла Айкана, корпоративного рейдера. Он мог продолжить список, но по обыкновению предпочел до поры не раскрывать всех своих козырей на случай, если обвинение сочтет, что предложенного недостаточно. Так, например, он не упомянул Малхирна.
Сигелу не надо было объяснять, что значит «своими силами». Он знал, на что способен Дунай. Спустя несколько недель после первоначальных допросов Дунай впервые говорил с Сигелом по телефону. Его голос, слегка искаженный телефонной связью, звучал до боли знакомо. Внезапно у Сигела мороз пробежал по коже. Он вспомнил. Он мысленно вернулся в тот осенний вечер, когда, находясь в спальне и глазея из окна на детскую площадку, он ответил на телефонный звонок.
Такого желания, очевидно, не возникало ни у кого. Положение Литта в команде защиты Милкена было непрочным. То же самое можно было сказать о Williams&Connolly. После смерти Уильямса Paul, Weiss, потеснив Williams&Connolly, взяла руководящую роль на себя. Винсенту Фуллеру, которого Уильямс сделал своим преемником в деле Милкена, никак не удавалось достичь согласия с Милкеном и Сэндлером, отдававшими предпочтение Лаймену.
Сигел сидел на кухне и разбирал покупки, сделанные им в уже привычной для себя роли домохозяйки, когда зазвонил телефон и его адвокат Одри Стросс сообщила ему о признании Фримена. Сигел был поражен. Ему не верилось, что он прошел через такое тяжелое испытание только ради того, чтобы Фримен сделал признание в одном преступлении, исключающее судебное разбирательство. А он-то надеялся, что скоро будет давать свидетельские показания в суде. Он собирался говорить только правду и был убежден, что присяжные ему поверят. Сигел рассчитывал, что в конечном счете ему будет вынесен оправдательный приговор, которого, по его мнению, он заслуживал, и общественность поймет, что он встал на путь исправления.
Несмотря на то, что показания Тернера, казалось, не причиняли вреда Милкену или Drexel, Кёрнина стало беспокоить затянувшееся молчание тех служащих отделения в Беверли-Хиллз, которые были непосредственными участниками событий, упомянутых в повестке. Потом, 28 апреля, в «Уолл-стрит джорнэл» появилась статья, фокусировавшая внимание читателей на выплате 5,3 млн. В статье довольно обстоятельно описывалась калькуляция платежа и сообщалось, что счет-фактура «был спешно предъявлен уже после того, как платеж был произведен, и только потому, что аудиторам м-ра Боски не понравилось отсутствие документации на выплату столь крупной суммы». И Кёрнина, и Джозефа вывело из себя то, что репортеры, по-видимому, осведомлены о версии государственного обвинения лучше их самих. Их тревожило, что в статье, возможно, написана правда.
Тейбор, надо полагать, был удивлен внезапным и упорным желанием Сигела «встретиться». Даже тогда, когда они работали в одной фирме, их пути пересекались нечасто, а уж после ухода Сигела они не виделись вовсе. Все эти звонки прослушивались Дунаном, обычно с параллельного телефона в его кабинете.
На следующий день Уилкис встретился с адвокатом, рекомендованным ему двоюродным братом, и, не выдержав, признался в содеянном. «Я не хочу бороться», – сказал Уилкис. Адвокат незамедлительно направил его к адвокату по уголовным делам Гэри Нафталису, бывшему помощнику федерального прокурора, а ныне партнеру в нью-йоркской фирме Kramer, Levin, Nessen, Kamin 8c Frankel. Уилкис, временами рыдая, рассказал Нафталису практически обо всем, включая оффшорный счет и вербовку Рэндла Секолы. Нафталис настоятельно попросил Уилкиса больше не разговаривать ни с Ливайном, ни с Секолой.
«Да».
Однако некоторые служащие Goldman, Sachs были глубоко встревожены признанием, сопровождавшим заявление Фримена суду. Фримен описал мир, в котором он как главный арбитражер Goldman, Sachs имел обыкновение добывать сведения о рынке, закрытые для других инвесторов. Так, в части ситуации с Beatrice он признался в следующем: он говорил о сделке с Генри Крейвисом; он узнал, что Ричард Най продает принадлежащие ему акции Beatrice потому, что его портфелем управляет Goldman, Sachs; Ласкер позвонил ему и сообщил о проблемах в сделке с Beatrice, после чего он позвонил Сигелу.
Пока агенты протискивались вместе с Фрименом к выходу из штаб-квартиры Goldman, еще одна федеральная бригада прибыла в офис Kidder, Peabody на Гановер-сквер. Ричард Уигтон, сидя за письменным столом, поднял глаза и увидел на пороге своего кабинета на 18-м этаже секретаршу из приемной. «К вам мистер Морено», – сказала она.
Майер был охвачен тревогой. Теперь он понимал, что, несмотря на инструкции Ливайна, он провел слишком много сделок через Кэмпбелла. Помимо того, он, как и Кэмпбелл, торговал теми же акциями на собственный счет; по той же схеме торговала и ВСМ. Ливайн в свое время предостерегал их от подобных действий. Неудивительно, что в КЦББ что-то заподозрили.
Милкен, очевидно, внушал Боски страх; тот рассказывал про их совместную деятельность с ощутимой тревогой, словно боялся, что Милкен его услышит. При этом Боски, казалось, не осознавал всей значимости сообщаемых им сведений. Питт не верил своим ушам. Помимо торговли на внутренней информации, Милкен и Боски были вовлечены в целый ряд других преступлений: неоднократное указание ложных сведений в форме 13-D, незаконные «парковки» пакетов акций и широкомасштабный сговор с целью установления контроля над корпорациями. Боски выполнял приказы Милкена, порой даже не зная, каким образом его действия вписываются в более масштабные планы последнего. Это были исторические разоблачения должностных преступлений, превзошедшие самые смелые ожидания Питта.
«У тебя есть документы по Drexel?» – прошептал Боски. Мурадян счел шепот нелепым: в зале, кроме них, никого не было.
«Они хотят сделать еще одну попытку, – взволнованно сказал он. – Только что звонил Питт». Но Карберри был измотан до предела.
В ответ Карберри обвинил Sullivan&Cromwell, фирму Шварца, в конфликте интересов, поскольку та в свое время представляла в других делах и Kidder, Peabody, и Goldman, Sachs. Шварц буквально вскочил со стула и, повысив голос, выпалил: «Я не нуждаюсь в ваших нотациях на эту тему. Если мне потребуется совет по профессиональной этике, то за ним, смею вас заверить, я обращусь не к вам».
«Я посмотрю, что можно для тебя сделать», – сказал наконец Липтон. Сигела приободрила даже эта маленькая трещинка в ледяном фасаде Липтона.
Несмотря на возможные катастрофические последствия для Princeton-Newport, угроза предъявления обвинения на основании RICO на потенциальных обвиняемых практически не подействовала. Компания была лишь оболочкой, одной из многочисленных взаимозависимых организаций; ее активы можно было просто перевести, и Princeton-Newport прекратила бы свое существование. Джеймс Риган по-прежнему вел себя вызывающе; его адвокат Теодор Уэллс настаивал на невиновности своего клиента и его решимости бороться с государственным обвинением и охарактеризовал сообщение о возможном применении RICO как «запугивание». «Представляется очевидным, что мистера Ригана используют как пешку в шахматной партии, разыгрываемой с гораздо более серьезным противником», – заметил он.
Когда в январе переговорная команда Drexel прибыла в Вашингтон, Линч, Старк и другие в КЦББ ожидали, что те наконец примут позу просителей, жаждущих снисхождения. В конце концов фирма только что признала себя виновной в шести преступлениях и согласилась выплатить крупнейший штраф в истории законов о ценных бумагах. Линч с самого начала дал понять, что, если Drexel не признается в правонарушениях, никакое соглашение об урегулировании достигнуто не будет. Однако Блэк, разговаривая в своей обычной гнусаво-хныкающей манере, утверждал: «Мне не известно, что [в Drexel] были какие-либо проблемы». Юристы КЦББ были огорошены. Блэк несколько раз повторил, что никаких признаков правонарушений он не видит, и добавил (как утверждают юристы КЦББ, весьма заносчиво), что для достижения какого бы то ни было соглашения «им» потребуется намного больше доказательств со стороны КЦББ.
Один незначительный на первый взгляд пункт соглашения с властями защитил активы жены и детей Боски от любых возможных притязаний со стороны правоохранительных органов на основании их нелегального происхождения.
Адвокаты из Fried, Frank остановились на смелой стратегии: напрямую выйти на генерального прокурора Багамских Островов Пола Аддерли, избежав огласки и проволочек, связанных с получением разрешения на рассекречивание м-ра Икс судебным порядком. 7 мая делегация, в которую вошли представители КЦББ и министерства юстиции, посол США на Багамах, Питт, Роч и их багамские адвокаты, прибыла на аудиенцию. На Аддерли, видимо, произвело впечатление присутствие высокопоставленных представителей американских властей, но он, к явному неудовольствию Питта, запретил ему и Хочу участвовать в заседании.
Литт нетерпеливо прервал его: «Вы должны решиться, они идут на заседание большого жюри». Милкен продолжал колебаться. В конце концов, когда 3 часа миновали, а решения все не было. Литт потерял надежду. Он позвонил в кабинет Романе и сказал, что сделку, по всей видимости, заключить не удастся.
Из повесток, доставленных в Drexel 14 ноября, и из более поздних, отправленных большим жюри в декабре, явствовало, что центральным пунктом расследования являются взаимоотношения Милкена и Боски. Повестки были необычайно длинными и детальными и были снабжены многостраничными приложениями. В них упоминались почти все сделки с участием преступного тандема, включая те, в которых фигурировали Fischbach, Pacific Lumber и Wickes. Немало места было отведено вопросу уплаты 5,3 млн. долларов. Повестки требовали от Drexel предъявить огромное количество документов всего через 30 дней.
Вместе с тем до сих пор не были выработаны многие детали соглашения – такие, как дальнейшая судьба брата Милкена Лоуэлла и определенность в части того, будет ли Милкен сотрудничать или нет. Причиной тому являлось отсутствие соответствующих инициатив со стороны самого Милкена и его адвокатов. Фуллер, очевидно, так и не заручился поддержкой своего клиента, а его коллеги по защите из Paul, Weiss, не поддержали идею об урегулировании. Когда Фуллер сообщил о переговорах более широкому кругу лиц из команды защиты Милкена, его разве что не заклеймили как еретика. Адвокаты из Paul, Weiss, равно как и Сэндлер, были против какого бы то ни было соглашения с обвинением.
На это Энгел ответил, что у него не было иного выбора, кроме как пойти против Джозефа и сплотить других вокруг Милкена. «Он наш брат», – сказал Энгел. «Ты должен сражаться за него. Какой-нибудь адвокат мафии не стал бы действовать так, как ты», – добавил Энгел, возмущенный тем, что он расценивал как нерешительность Джозефа.
Сделка о признании вины между Drexel и федеральной прокуратурой зависела от достижения фирмой урегулирования с КЦББ. В Вашингтоне для Комиссии, все еще страдавшей от инспирированной Drexel публичной порки после заключения сделки с Боски и всего, что за этим последовало, настало время отомстить.
На следующий день, 18 февраля, психическое состояние Малхирна продолжало ухудшаться. Он становился все более беспокойным и агрессивным, беснуясь из-за предательства со стороны Боски и Давидоффа. Он сказал, что хочет их убить. Наконец его жена Нэнси позвонила в местную полицию и сказала, что ее тревожит эмоциональное состояние мужа и наличие у него огнестрельного оружия и что он, видимо, очень зол на Боски. Полиция выслала патрульную машину, которая припарковалась у въезда на огороженную территорию Малхирна на Нортуорд-авеню.
Ньюберг и Молташ продолжали ссылаться на Пятую поправку, отказываясь давать показания. Лайза Джонс тоже в конце концов сослалась на Пятую поправку, но перед этим она давала показания. Исходя из относительно малой ответственности Джонс за действия фирмы, обвинители сразу же предоставили ей судебный иммунитет, чтобы вынудить ее свидетельствовать. Они заверили ее, что до тех пор, пока она будет говорить правду, ее не привлекут к суду ни за какое другое преступление. Это врыла та же тактика, что столь успешно сработала с Биллом Хейлом.
Новый бизнес, однако, страдал. Фирма утратила свой невероятный наступательный порыв. Ей пришлось отказаться от планов приобретения собственного небоскреба по адресу: Центр международной торговли, 7; вместо Drexel, к крайнему недовольству ее руководства, башней завладел конкурент, Salomon Brothers. Финансируемые Drexel враждебные тендерные предложения потеряли прежнее психологическое воздействие. Отказ Перельмана от предложения в адрес Gillette и неудачная попытка Айкана поглотить USX воспринимались как неудачи Drexel. Но Drexel стремилась отойти от своей спорной роли во враждебных поглощениях. Большую часть 1987 года она не поддерживала таковых вовсе.
Несмотря на грамматические и орфографические ошибки, фраза «внутренняя информация», как, впрочем, и другие аспекты письма из Каракаса, привлекла внимание Дрю. Родным языком писавшего был явно не английский, но этот человек являлся достаточно осведомленным. Он (она) знал о существовании отдела надзора, знал номера счетов брокеров и знал, что Фрэнк Гранадос является региональным директором Merrill Lynch в Латинской Америке.
В этом отношении Уэллс был прав. Хотя давление оказывалось непосредственно на Ригана и Princeton-Newport, угроза предъявления обвинения на основании RICO была адресована главным образом Drexel. Если уж такая небольшая фирма, как Princeton-Newport, столкнулась с возможностью применения RICO, то Drexel с ее гораздо большим объемом подозрительных сделок была еще более уязвимой.
Свитинг смешался и пробормотал что-то невразумительное насчет того, что процедура перевода такой суммы ему точно не известна. Раздраженный Ливайн сказал, что он свяжется со своим багамским адвокатом и получит от него необходимые инструкции. Когда Ливайн, снабженный оными, перезвонил, Свитинг распорядился прислать их в письменном виде. Вот так: ни больше, ни меньше. Ливайн решил, что с Bank Leu ему больше не по пути. Он дал себе зарок, что в понедельник первым делом отправит в банк письменный приказ о выплате денег и перестанет иметь дело со все более непоследовательными швейцарскими банкирами.
«Деннис, нам не о чем говорить», – сказал он, но Ливайн напирал на то, что у него есть более детальный план конечного обустройства на Каймановых островах. Уилкис Прервал его.
«Вы получили мое письмо?» – спросил Билл.
Руководство Drexel с готовностью поддержало утверждение Милкена, что деньги причитались фирме за исследования. Проблема была в том, что Drexel обычно не выставляла клиентам счетов за исследования. События 21 марта, дня платежа, тоже выглядели весьма подозрительно. Напрашивался тот аргумент, что, сколько бы исследований ни было проведено, Drexel и так получила от Боски огромное, с лихвой компенсировавшее все ее затраты вознаграждение при ликвидации Hudson Funding. При всем том адвокаты Drexel сочли, что платеж нельзя однозначно классифицировать как преступление.
«Видишь ли, Билл, у обвинения своя версия о парковках, а у Майкла – своя», – ответил Сэндлер.
Ни одной фирме, занимающейся ценными бумагами, пророчил Уильямс, не выжить в условиях длительных расследований, проводимых федеральной прокуратурой и КЦББ, без сотрудничества с этими органами. Дабы удержаться на плаву, Drexel наверняка пожертвует Милкеном и передаст обвинению все сведения, полученные от Милкена в ходе следствия. Предостережение Уильямса принесло свои плоды: ни служащим Drexel, ни адвокатам компании никакой информации не предоставлялось.
Это заседание, состоявшееся, как и все предшествующие, в офисе Fried, Frank, казалось, не кончится никогда. Когда примерно в 4 утра Питт наконец предъявил долгожданный документ, Линч, Карберри и другие государственные юристы принялись его сосредоточенно изучать. В результате у Карберри, что называется, упало сердце. Он никак не ожидал, что предложение будет столь расплывчатым. В нем не было никаких имен, а были лишь ссылки типа «инвестиционный банкир А» или «инвестиционный банкир Б». Мало того, по прочтении можно было только догадываться, какие именно преступления, по мнению адвокатов Боски, совершил их подзащитный. Карберри, недоумевая, поднял глаза.
Самый большой конфуз вышел с появлением преданного Милкену и изъявившего готовность выступить на национальном телевидении Ральфа Ингерсолла в передаче «Ночные комментарии». Все выступление Ингерсолла было заранее скрупулезно написано и отрепетировано в Robinson, Lake и включало порядка 20 «рефренов». Ингерсолл должен был произнести следующую ключевую фразу: «В каком же обществе мы живем, если оно предает суду человека, перед которым должно преклоняться?» На репетициях у Ингерсолла никаких проблем с текстом не возникало, но его выступление в эфире, где он не к месту употреблял те или иные выражения и «выразительные замечания», искажал «рефрены» и, судя по всему, напрочь забыл ключевую фразу, повергло команду Robinson, Lake в самый настоящий ужас. Джулиани, еще один участник передачи, без труда разделался с аргументами Ингерсолла.
Джозеф пытался объяснить обвинителям тонкий механизм деятельности фирмы, но годы открытого вызова правоохранительным органам и информационной войны с ними теперь принесли свои плоды. Обвинители испытывали к преданным сторонникам Милкена главным образом презрение. То обстоятельство, что даже накануне капитуляции Drexel продолжала настаивать на смягчении вины Милкена, приводило их в ярость. Drexel, не желая опротестовывать позицию Милкена, упорно не желала открыто признать, что выплата 5,3 млн. долларов была частью подпольных махинаций с Боски. Она не хотела увольнять Милкена. Она по-прежнему намеревалась выплатить Милкену причитавшееся ему в том году вознаграждение в размере свыше 200 млн. долларов.
Ранее Уилкис похоронил все свои тревоги, связанные с Ливайном, сконцентрировавшись на работе в E.F.Hutton. В том году он самостоятельно провел ряд относительно небольших сделок, и Дэниел Гуд, глава отдела М&А, намекнул, что планирует сделать его директором-распорядителем. И даже в столь благоприятных обстоятельствах Уилкис, следуя примеру Ливайна, стремился развить свой успех. Он связался с «охотником за головами», который в свою очередь вступил в переговоры с двумя другими инвестиционными банками, «проталкивая» его на пост директора-распорядителя и обсуждая условия перехода. Уолл-стрит испытывала острую необходимость в инвестиционных банкирах с опытом Уилкиса.
Лаймен постоянно получал всю необходимую информацию, но в Robinson, Lake не знали о переговорах Фуллера и продолжали категорически отрицать, что подобное развитие событий вообще возможно. После фиаско с «Балом хищников» «пиар»-кампания была переориентирована на восхваление благотворительной деятельности Милкена (так, например, был издан дорогой календарь, на страницах которого фигурировали лица, пользующиеся пожертвованиями из его фонда) и нападки на применение против Drexel RICO. Пресса всей страны запестрела публикациями написанных в Robinson, Lake критических писем и заметок на открытых редакционных полосах. В них, призванных вызвать сочувствие к Милкену, делался упор на то, что RICO лишает обвиняемого активов еще до суда. Robinson, Lake, помимо того, писала речи, которые Милкен должен был произносить в деловых кругах, и по-прежнему обеспечивала доступ к нему внушающих доверие репортеров – до тех пор, пока те не начинали задавать вопросы в связи с расследованием. О том, что КЦББ официально выдвинула обвинения против него и Drexel, Милкен узнал, давая интервью «Таймс».
Джон Малхирн не поверил своим ушам, когда ему позвонил один его друг из Канады, сообщивший, что Боски намерен признать себя виновным. Потом эта новость появилась на тикерной ленте. Малхирн остолбенел. Тикер еще не перестал отстукивать сообщение, а он уже перезванивал другу-канадцу. «Сукин ты сын, а ведь правда, – сказал он. – Я все еще в это не верю». Он позвонил своей жене Нэнси, которая собиралась отправиться с детьми в Диснейуорлд. «Ты не поверишь, – сказал он. – Айвен Боски – мошенник».
Следствие по делам Уигтона и Тейбора было прекращено. Уигтон относился к своему оставшемуся в прошлом прилюдному аресту на удивление спокойно, неизменно демонстрируя хладнокровие, присущее сотрудникам Kidder, Peabody старой закваски. Когда началось слушание на предмет заявления Фримена суду и обвинители объявили о прекращении дел Уигтона и Тейбора, Уигтон занимался на велотренажере в загородном оздоровительном клубе; до этого он предупредил, чтобы его не беспокоили. Несколько позже, узнав новость, он, как ни в чем не бывало, продолжил свою обычную партию в гольф на территории клуба. Позднее он сказал, что обвинители, по его мнению, поступили «по-джентльменски».
Ни в коей мере не связанные верностью интересам Милкена, Эндрюс и Фишбейн посоветовали Далу как можно быстрее попытаться вступить в переговоры с федеральной окружной прокуратурой. Это решение было для Дала непростым, несмотря даже на то, что Милкен, по его мнению, предал его, отказавшись признать за собой сделки для Боски. Он не хотел причинять вред Милкену, который, как ни крути, сделал из него мультимиллионера. Но Дал не желал садиться в тюрьму по заведомо ложному обвинению. И, во многом из-за того, что Боски пожертвовал Милкеном ради сделки о признании вины, Дал не хотел, чтобы Спигел его в этом опередил. Он поручил своим новым адвокатам обратиться в прокуратуру.
20 февраля 1987 года сотни репортеров, телевизионщиков и зевак заполонили улицу в Уайт-Плейнс, пригороде Нью-Йорка, где находится здание федерального суда, к которому был временно приписан Герард Гёттель, судья, уполномоченный вынести приговор Ливайну. Конная полиция, сдерживая толпу, расчистила дорогу темно-синему автомобилю, в котором Ливайн, его адвокаты и члены семьи приехали на вынесение приговора. Здание суда было слишком мало, чтобы вместить всех желающих, и многим репортерам пришлось стоять снаружи на морозе.
В конце концов арбитражеры отомстили. Ровно через неделю после заявления о Боски, 21 ноября, «Вашингтон пост» опубликовала на первой полосе статью под заголовком «УОЛЛ-СТРИТ СУРОВО КРИТИКУЕТ АКЦИЮ КЦББ: ХОДЯТ СЛУХИ, ЧТО АГЕНТСТВО ПОЗВОЛИЛО БОСКИ ЗАБЛАГОВРЕМЕННО РАСПРОДАТЬ СВОИ АКЦИИ». Для юристов КЦББ статья обернулась кошмаром.
Боски позвонил Питту в день получения повестки от КЦББ и изъявил желание поскорее встретиться. Сама по себе инициатива КЦББ не слишком встревожила Питта; Боски время от времени получал от Комиссии повестки вот уже много лет, как и почти все, кто торговал с таким размахом и подавал так много официальных форм с раскрытием информации. Но что-то в голосе Боски навело Питта на мысль о необычности ситуации.
В ходе допросов Сигела Картушелло обратил внимание на разговор, который, как вспомнил Сигел, состоялся у него с Фрименом во время сделки со Storer. Фримен заверил Сигела, что Coniston Partners накапливает акции и «всерьез» готовится к форсированию какой-то крупной сделки. Сигел спросил Фримена, откуда ему это известно. «Я очень хорошо знаю тех, кто покупает акции для Coniston», – ответил Фримен.